Вот и обещанное интервью с Васей Зорким, лидером группы 19:84. Надо оговорить, что общались мы до концерта в «Шестнадцати тоннах», что, наверное, и хорошо — потому что во мне еще был силен определенный скептический настрой.

- Расскажи, что ли, какую-то краткую биографию: учился, работал…
— Учился я в такой театральной школе «Класс-центр музыкально-драматического искусства» Сергея Казарновского. Такая джазовая школа, очень странная — все друг друга называли на «ты», все дружили и продолжают дружить до сих пор; актеры, музыканты. Мы там ставили спектакли, ездили с гастролями по стране, по Европе. Мюзикл «Эники-беники» «Афиша» даже назвала лучшим детским спектаклем когда-то. Потом поступил на архитектора, на него и продолжаю учиться уже восьмой год — ну, это все во многом с армией связано. Стал заниматься организацией всяких ивентов, ну и я три года уже работаю сценаристом почти всех киноцеремоний, которые у нас есть. Еще я некоторое время работал в журнале «Большой город» — был редактором, писал какие-то тексты, потом стал это делать очень плохо, и меня выгнали с позором, что было правильно.
— То есть петь ты учился, я правильно понимаю? Голос звучит очень профессионально.
— Ну да, учили. Я даже пел в опере в театре Станиславского в детстве, у меня была солирующая партия.
— И своей музыкой тогда же начал заниматься?
— Я ей параллельно всему этому все время занимался, но в разной степени удачно. Последнюю мою группу Алексей Мунипов назвал «милой, но абсолютно бессмысленной», после чего я ее распустил.
— Как она называлась?
— Playback. Но это был такой результат компромисса между тем, что я хотел, и тем, что могло получаться на деле. А сейчас каким-то неведомым мне образом удалось собрать музыкантов, которые все играют в лучших, по сути, русских группах.
— Это кого?
— Басист раньше играл у Земфиры. Клавишник какое-то время играл в Esthetic Education, был на замене у Шурова, а еще играет у Мары и в группе Che. Гитарист Коля Сарабьянов — это группа Antonik, и он еще играет у Гришковца и «Бигудей». Барабанщик неизвестный, но тоже очень хороший, он с Пенкиным играет. Вообще, когда я начинал это все, была история про то, что есть человек, который дает на это деньги. Правда, он дал в районе 5 тысяч долларов — за что ему огромное спасибо — а потом исчез, стал снимать свое кино и так далее.
— А откуда он взялся вообще?
— Меня мой друг попросил на его дне рождения спеть несколько песен. И дальше в туалете «Маяка» ресторатор Илья Демичев предложил мне карьеру рок-музыканта. Смешная история, конечно. Я, разумеется, думал, что это какая-то очередная ерунда. Но он на следующее утро позвонил, пригнал за мной свой «Мерседес», я поехал к нему домой, пел песни — и он мне тут же дал эти 5 тысяч буквально из кармана.
— И на что потратил?
— На аранжировки. Мы их с Колей Сарабьяновым написали. А дальше все это постепенно перешло уже на безвозмездную основу. EP вот уже на свои деньги записывали.
— Ты говоришь, что раньше был компромисс. А теперь, выходит, нет? Чего тебе вообще хочется добиться?
— Сложный вопрос. Понятно, что ничего нового с точки зрения музыкального языка мы не открываем. С другой стороны, мне кажется, что и никакой потребности для музыканта в бесконечном открытии чего-то именно нового нет. Мы же не ученые. Есть потребность выразить то, что ты хочешь сказать. В чем, по-моему, основная проблема всех русских групп, которые сейчас существуют, — что это все симпатично, смешно, мило и весело, но это, как бы сказать, не о чем-то. Не о тебе, не о твоих внутренних переживаниях. А мне бы хотелось быть как раз о них. Другое дело, что понятно, что на данный момент моя музыка очень сильно похожа на все, что я слушаю. Надеюсь, что на лучшие образцы, конечно. Radiohead, Coldplay, U2…
— Ээээммммм, ну, что касается U2…
— Да понятно, что Боно уже сейчас сам себя за Христа считает. Но с другой стороны — это же действительно гениальная стадионная группа. И моя мечта — это, конечно, стадион. Звук, над которым мы работаем, требует больших площадок. И это совершенно отдельное ощущение — когда есть огромное количество людей, и ты можешь с ними обмениваться какой-то энергетикой. И мне кажется, что мы можем это делать. И голоса хватит, и всего остального. И шоу делать тоже очень хочется — на западе почти все это умеют, а у нас очень мало кто умеет.
— Шоу — в смысле именно концертное?
— Ну да, не то что спектакль какой-то. Чтобы все вместе сочеталось: звук, видео, то, что происходит на сцене, то, как ты себя ведешь, то, как ты разговариваешь с людьми. Вот в театре существует представление о том, что зритель должен работать вместе с тобой. Не просто слушать, а как-то вгружаться своей эмоцией. Вот этого хочется добиться.
— У тебя сейчас пополам в песнях русского и английского — в какую сторону больше тянет? Честно говоря, меня, когда первый раз 19:84 услышал, как раз английский смутил — ну да, похоже на Radiohead, ничего, но нерва не чувствуется. Я тут недавно в блоге «Афиши» проводил опрос про лучшие альбомы года, несколько русских пластинок даже в первую двадцатку попали — но ни одной здешней англоязычной группы никто ни разу не назвал. Притом что были же заметные вещи — Manicure, Tesla Boy. Симптоматичная деталь, по-моему.
— Ну мне-то кажется, что в случае Manicure и Tesla Boy дело в том, что это очень хорошая и качественная, но стилизация. Они как будто даже не ставят себе задачи что-то сказать. Но я понимаю, конечно, что на данный момент в английских песнях мы тоже ничего толком не сказали. Хотя я задумал это именно как англоязычную музыку.
— Почему?
— Не потому что мы хотим покорить мир, конечно. Я мог в это верить в 17 лет, но сейчас я сильно сомневаюсь в том, что русская группа вообще может кому-нибудь там пригодиться, сколь бы прекрасной она ни была. Тем более в сегодняшних условиях — я сам слушаю каждый день новые группы и даже названия не запоминаю. Нет — просто мне больше нравится сам язык, сама его конструкция, когда ты можешь с помощью пяти слов поменять смысл и интонацию. Но покамест очевидно, что, когда ты пишешь русскую музыку, люди слушают текст и воспринимают его так, что это про тебя, это твое. Понятно, что с английским надо работать. Но я чувствую, к чему мне хочется прийти — и в плане слов, и в плане музыки.
— И к чему?
— Ну, например, хочется двигаться в сторону какой-нибудь St. Vincent, делать что-то с оркестром. Не в смысле Константина Кримца, ансамбля «Атлантик» и группы «Ария» вместе с ними, конечно. Хочется адекватной интеграции нашего звука и оркестра — это было бы круто. Понятно, что это планы на будущее — хотя я уже сейчас могу сказать, что, когда мы будем писать альбом, там будут и оркестр, и детский хор, все это понадобится.
— Вы же, я так понимаю, в индустрию не очень встроены пока? Никаких контрактов пока не предлагали?
— Ну какие контракты — четыре концерта всего было. Нет, поступают уже какие-то предложения, но мы пока не дергаемся. Я думаю, что если мы сделаем действительно качественную вещь на качественно новом уровне, проблемы тут не будет. Вообще, не знаю… Я всю дорогу думал, что хочу на этом много зарабатывать. А как только перестал так думать — сразу все стало получаться. Что и правильно, наверное.
— Дежурный вопрос про название группы. Год рождения? Оруэлл?
— Не знаю! Надо придумать, наверное, какую-то легенду. Мне просто очень нравится, как сами цифры выглядят — именно с двоеточием. Можно, конечно, сказать, что время, в котором мы живем, очень похоже на «1984». Потому что так и есть. С другой стороны, я не написал пока ни одной песни, в которой бы прослеживалась четкая гражданская позиция. Пробовал, но не очень понятно, на каком языке сегодня надо об этом говорить, чтобы это не превращалось, с одной стороны, в Боно, а с другой — в «Новую газету». Притом что я убежден, что говорить, конечно, нужно.
— Вообще, занятно — я думал, ты просто с друзьями группу собрал, а получается, у тебя все распланировано и продумано.
— Очень хотелось бы, чтобы так было, да. Я очень долго ждал. Последние три-четыре месяца я нахожусь в состоянии распрямленной пружины, которая точно знает, что нужно. Ну потому что — в какой-то момент просыпаешься и понимаешь, что тебе 25, и надо либо рожать детей, либо что-то делать. И других возможностей уже особо не будет. В 35 ты так свою жизнь не повернешь. Я благодаря этой группе за последние месяцы лишился большей части своих денег, поэтому если сейчас не получится — уже, наверное, никогда не получится. Я сначала хотел назвать группу — Last Chance Dance, «Танец последнего шанса». Но громоздко как-то. Название 19:84 мне нравится, но с ним есть одна проблема — оно не гуглится. С другой стороны, одна из прекраснейших русских групп называется 4:33.
— Да и U2 бы не очень гуглились, если бы сейчас появились.
— Я думаю, что U2, если бы появились сейчас, просто мало кому были бы нужны. Но вот то, чего я хочу добиться, — это как раз реинкарнация лучших форм стадионного рока. Который сейчас исчез, в принципе. Остался Крис Мартин, который ест тофу и занимается йогой. А хочется, конечно… Это же удивительное ощущение — когда ты приходишь на стадион, и там что-то с тобой происходит.

Ну а вот какой красивый плакат в стиле, эээ, интеллигентного эмо группа изготовила в связи с послезавтрашним концертом в «Икре». Напоминания про дату и время на плакате присутствуют.