Она не может влезть ни в один проем. Похоже, что вся масса обещанных постов — про чужую критику, про путеводитель по записям — отменяется по техническим причинам (ну или, во всяком случае, откладывается до следующего подходящего повода — думаю, таковой не заставит себя ждать). Зато вот интервью с Арсением, лидером Padla Bear Outfit. Очень большое — но вы же понимаете: Падла уже успел столько всего сделать и сказать, что вопросов накопилось порядком.

— Расскажите про ваш, так сказать, бэкграунд. Вы же в куче разных групп играли до Padla Bear Outfit: The Богатые тоже плачутs, The Dvoe’s, «ЦРУ», еще что-то. Какие-то следы в сети остались, но что это было и когда — толком непонятно.
— Ну да, были у меня всякие метания. Все время существовало желание создать идеальный ансамбль. Было представление о том, какой должна быть группа: какой-то классический набор музыкантов, при этом она должна быть компактной и не особо обычной. Вот эти критерии хотелось совместить — ну и туда, сюда… А в итоге я пришел к тому, с чего еще в 10-м классе: гитара акустическая и песни свои. Если конкретно, то, например, The Dvoe’s — это был мой любимый ансамбль, там приятнее всего было играть. Но, во-первых, там все было спизжено с The White Stripes, хотя меня это не очень расстраивало. А во-вторых — я тогда работал, меня с работы выгнали, деньги закончились, репетировать платно возможности не было, а девочка тоже не могла платить одна. Ну и все. В «ЦРУ» было много народу, мы думали играть такую математическую музыку, тоже, в принципе, спизженную, но по-русски. Первая группа, The Богатые тоже плачутs, — это был вообще какой-то трэш, что-то такое похожее на Warlocks, такой психоделический гаражик, ну тоже пизженная музыка (смеется). Но ведь вообще вся история русской музыки, все, что здесь ни делается, — одно большое караоке. В общем, все эти группы закончились в тот момент, когда у меня пропала возможность играть, я сидел дома — и, поскольку не мог ничего не делать, решил записать «Хипстера». Тут, кстати, тоже хочется сказать — я слежу за вашим общением с другими артистами — так вот, это так названо, не чтобы заметили, а потому что там была особенная ситуация: в конце альбома есть ремикс, и группа, которая этот ремикс сделала, стала уже песню играть на концертах и так далее; пришлось как-то акцентировать, что песня моя.
— А сколько вообще длилась ваша история до Padla Bear Outfit?
— Вообще? Лет с 12, наверное. Мне кажется, я тогда остановился в развитии — с 12 лет я больше ничего не хочу делать, кроме музыки. Что-то было и до The Богатые тоже плачутs — какие-то школьные рок-коллективы и так далее. И все с разными задачами. Каждая новая группа делалась с какой-то целью. Скажем, целью The Dvoe’s было сделать блюз-трэш по исполнению и Окуджаву по песням. Ну или «Браво» в таком детройтском варианте — они были хороши для переработок. «ЦРУ»… Хорошо, что они закончились, потому что я сейчас представляю, что из этого могло бы выйти. Какая-то каша. В общем, основная проблема была в том, что мы не записывались. Записи стоили кучу денег, и никто не хотел платить, все жались. В итоге пришлось записать что-то самому.
— То есть в 12 лет у вас какой-то перелом произошел?
— Мы в 12 лет пошли с товарищем учиться играть на гитаре, почти случайно. И после года обучения он стал записывать на кассету свои песни, принес мне 90 минут своей музыки. А я вроде как играл и пел лучше, но у меня не было своих песен. И я подумал: «Ну ничего себе, этот урод написал столько песен галимых». Начал ревновать — и стал сам сочинять.
— А в университете вы каком учились? Вы же только в этом году закончили, я так понимаю?
— В Институте культуры и искусств. Ну, обучение мне сильно мешало. В конце концов, когда все сдавали дипломные проекты, пришлось предоставить диск и сказать, что вот он — мой дипломный проект. И это даже приняли.
— Это был «Хипстер»?
— Да-да. Диск с оформлением и прочим. И я Дениса Бояринова (музыкальный редактор сайта OpenSpace — Прим. ред.) попросил написать какую-то бумагу трэшовую, что это мой проект и так далее. В общем, пришлось притянуть за уши, иначе нечего бы было предъявить комиссии.
— Я правильно понял, что до того, как вы придумали Padla Bear Outfit, была какая-то пауза? Почему?
— Ну да. Были какие-то причины, чтобы перестать выступать с большим количеством людей. Наверное, немного не туда я шел, играя в клубе Mod каждый месяц. Хотелось иметь какую-то красивую вещь. С красивыми артистами, с красивыми фотографиями, с какими-то более-менее адекватными записями, с оформлением. А там вообще все было ужасно — приходилось одевать музыкантов, давать свои вещи, водить к парикмахеру, чтобы более или менее люди немножко переставали быть каким-то говном.
— Ого. То есть для вас визуальная составляющая с самого начала была важна?
— Да, конечно. Ведь у нас же у всех русских артистов проблема – наденут майку и джинсы, ноги расставят и вперед, типа творцы. Какой-нибудь там Чернецкий, дай ему бог здоровья… Или недавно видел новый клип Чистякова, про какое-то животное — очень уебищно, конечно. Правда, сейчас уже другая крайность начинается – перенаряжаются. Я сейчас немножко покрутил головой, и история, когда люди ходят за трендом, меня очень, очень пугает. Многие знакомые, более-менее образованные и соображающие, представляющие себе положение вещей, почему-то внутренне идут за такими вещами, становятся копией непонятно чего трендового. Какие-то индейские перья, шляпы… Этого, мне кажется, тоже надо избегать. Но вот наши дорогие, как их называют, хипстеры — это неплохо, по крайней мере. То есть плохо, но не совсем.
— Вот вы говорите, что не имели в виду, чтоб вас заметили и так далее. Но у вас же само название игры построено на цитате, на игре, на подмигивании. Как-то нелогично получается.
— Я, кстати, Панду Беара послушал впервые несколько месяцев назад. На тот момент я его не слышал — знал, что он существует и что это такое примерно, но не слышал. Не знаю… Мне нравился Archie Bronson Outfit, и хотелось как-то слово Outfit приплести. Я написал эти три слова на бумаге — мне понравилось, как они смотрятся, хотя я всегда был против нерусскоязычных названий. Пожил с ним некоторое время и решил, что надо так и назвать. Видимо, такой незакончившийся постмодернизм дал о себе знать тогда.
— Насколько просчитанным вообще был этот ваш первый пост? Ролики на YouTube, название, образ… Вы имели в виду, что это должно вызвать реакцию, пусть даже такую негативную-юмористическую?
— Мне как раз ничего негативного и юмористического не хотелось. Но получилось, как всегда, не как хотелось. Я помню, как записывал все эти видео, переодевался, думал, что вот – нормально… Очки надел из магазина молодежного — сейчас-то уже такое стыдно было б надевать. Ну а название — я уже сказал, да, название слишком пошлое. Там даже оформление такое: вот эти мухи, которые сидят на обложке, сахар просыпанный — в том смысле, что тема уже такая олдовая, и все равно все летят, как мухи, на это слово. А вообще — не знаю, может быть, это и плохо – серьезно относиться к себе и бла-бла-бла. Но мне кажется, что, поскольку музыка наша, что ни для кого не секрет, в глубокой жопе, сейчас не время шутить по этому поводу.
— И все же — вы ждали какой-то реакции на этот ваш выход? Что вы почувствовали, когда она произошла?
— Ну я же большое количество лет этим занимаюсь. И, не знаю, может быть, это уже какое-то вспревание мозга, но я не представляю никакой другой род деятельности для себя. И мне казалось, что что-то уже должно начаться, хватит сидеть. Помню, что когда позвонил Кирилл [Иванов] и предложил сыграть с «СБПЧ» (я их не слушал, но понимал, что это группа не из тех, с кем я привык выступать в Mod), я подумал, что вот — началось. Ну, началось и началось. Я вообще стараюсь не читать ничего, что пишут, кроме каких-то профессиональных вещей — ну там, зайти в Last.FM, посмотреть, сколько послушали. Когда читаешь, начинаешь терять себя. Про то, что такое сайт OpenSpace, я узнал уже после «Темных лошадок», перед тем, как ехать на «Винзавод». А с «Афишей» была единственная радость, когда рецензия на альбом вышла. Все остальные там какие-то заметки — что за история такая, Падла, не Падла, это не очень интересно. А тут я увидел, что вот: я поработал, произошло то, что должно было произойти. Ты музыкант, про тебя написали в обзоре дисков.
— Я видел три ваших концерта, и от одного другого звук группы очень сильно менялся. Это какая-то естественная эволюция?
— Как вам сказать… Тут все сложно. Каждый раз, когда мы собирались как ансамбль — на точке, раз в неделю, чтобы репетировать, ну как положено — так вот, каждый раз мы готовили программу к конкретному мероприятию. Вообще, мне кажется, концерт должен какие-то задачи выполнять. Решать какие-то проблемы. Мы вот пока не ездили такой стопудовый тур, когда в неделю пять концертов и надо каждый раз играть одно и то же – мне кажется, можно с ума сойти просто, уже какая-то механистичность будет. А сейчас каждый концерт – событие. Каждый раз соотносим его с тем, чего мы хотим и чем мы сейчас живем. Например, когда мы играли в «Солянке» после Пикника «Афиши»…. Ну, там было все довольно трэшово — все были упоротые, глаза стеклянные, мы еще и после диджея играли, так что было как-то им всем не до року. Но у нас была задача Африку сделать. Мы жили Африкой, африканской поэзией, я замотался мешком, босиком вышел – как-то так.
— А что в «Икре» будет?
— Сейчас, поскольку «Xalkolivan» вышел, нужно, мне кажется, его исполнить живьем. К тому же у нас было пару месяцев назад увлечение апокалипсисом — не 2012-м годом и концом света, а апокалипсисом на внутреннем уровне. Я прослушал всю музыку за нулевые — весь этот шум, дроун; везде там лес как-то фигурировал — и мне стало страшно. Подумалось, что все эти песни — это реквием, а везде появляющиеся лесные мотивы, народные, этно, которого никогда не существовало, – это прощание с природой. Соответственно, у нас тоже было какое-то такое ощущение конца. Сейчас оно уже проходит немного, но нужно, может быть, поставить точку — вот как раз 2-го.
— То есть концет будет на базе «Xalkolivan»?
— Первая часть — да. Вторая – нет. Ну тут опять всплывает эта пресловутая проблема рабства… Мне вообще сейчас интересны поиски того, где зарыта по-настоящему освобожденная музыка. Но занялись мы, может быть, поисками свободы, а по ходу получилось что-то другое. Мы сейчас репетируем эту первую часть концерта, она получается очень странно — но там приходит этот эффект: как будто кто-то появляется, и ты начинаешь его держать, как какого-то змея, дракона такого китайского надутого, и управлять им. То есть цель поиска свободы пропала — видимо, мы еще недостаточно развиты для таких задач — но появилось в качестве внутренней цели ожидание этого прихода.
— Вот этот поиск свободы, о котором вы говорите, — поиск свободы в себе? В своей музыке? Или в чужой?
— Поиск свободы вообще в музыке. Все песни как устроены – цепляет или не цепляет мелодия, кажется ли она честной. А если исходить из того, что все мелодии, в принципе, давно уже сыграны, это как-то …. Почему, например, в живописи Ротко и Поллок – это нормально, дорого и все такое, а Штокхаузена никогда не будут слушать массы? В ХХ веке произошел уход от формы на всех фронтах искусства — но почему-то в изобразительном искусстве приняли, что уйти от формы – это неплохо, а в музыкальном – нет. Эта форма по-прежнему остается, по большому счету, даже диссонанса нет нормального. В 90-х думали, что электронная музыка освободит это все, но видите, как получилось, она сама себя куда-то загнала. Понятно, конечно, что артисты, и мы в том числе, просто попадаем под зависимость — особенно если это живая музыка — от физиологического удовольствия играть песни, петь мелодии. И это приятно, но для мировой истории движения музыки куда-то это ничего не значит. То, что ты сейчас занимаешься сублимацией какой-то на сцене, —да, хорошо. Но помимо тела можно еще мозг подключать, мне кажется. Мне сейчас интересно искать какую-то отечественную гармонию. Мне кажется, у нас был прецедент, когда почти открыли эти двери. Я никогда особо не любил Башлачева, потому что он не очень музыкален, ну и надрыв у него такой отечественный, довольно-таки занудный — но недавно я понял, в чем его сила. Вот, скажем, «Русский альбом» БГ — я считаю, что это было лучшее, что сделано в русской музыке. Потому что это действительно русская и действительно музыка. Она без каких-то отсылок к кино, к постпанку, туда, сюда. И она непошлая. Это звучит, как… Ну вот я читал, как Боб Дилан искал американскую душу. Я представляю, как ему надоел, особенно в 50-х, бесконечный успех вокруг, бесконечные довольные лица. И вот он начал искать этого черного американского человека, какую-то американскую готику, и действительно нашел ее. Ну вы, наверное, сами читали — как он ходил в библиотеки, смотрел старое кино, выискивал это все. И достучался до какого-то американского подсознания. И «Русский альбом» — это такая же тема.
— Я, кстати, почти согласен. Ну то есть я переслушивал недавно и понял, что по совокупности, наверное, «Русский альбом» самый крутой из того, что здесь было сделано.
— Он очень отличный. И он вне времени, потому что он честный. А честный он из-за того, что нет там какого-то этого нью-вейва, а есть — поиск непошлой внутренней русской истории. Чуть-чуть позже, чуть в «Навигатор» или «Снежный лев» — уже все, пизда. И возвращаясь к Башлачеву — я понял, что ветер-то дул оттуда. Что Потолок (имеется в виду Гребенщиков. — Прим. ред.) насмотрелся и так или иначе все это развил очень грамотно, — ну, мне так кажется. Ну и вот. Мы сейчас много думаем о конструктивизме, был ли он действительно исключительно русским — может быть, можно оттуда что-то выкрутить. Курехина не хочется трогать, потому что все сейчас артисты пойдут Курехина трогать. И так ведь понятно, что все сейчас будут искать эту русскую историю.
— Ну вот мне до последнего времени это не было понятно. А теперь, чем больше говоришь с какими-то музыкантами разными совсем, тем больше возникает ощущение, что действительно так получается. И меня это чертовски радует, честно говоря.
—Я вот недавно слушал нарезку какого-то мадридского техно 80-х. И там была группа, которая играла один в один как Suicide. А я очень люблю Suicide, очень. И когда я услышал все то же самое, но по-испански, мне это понравилось намного больше, чем по-английски. И я подумал, что… Не могу судить, но если бы я жил в англоговорящей среде, то мне бы уже надоел давно английский язык. Мне кажется, что там есть потребность в какой-то чужой речи. Что можно петь по-русски и там. Ну посмотрим.
— Вы про Padla Bear Outfit говорите «мы». «Мы» — это кто? Все-таки это какая-то коллективная вещь, или вы главный?
— Вот эти двое человек, с которыми я играю, барабанщик Даниил и гитарист Женя —это единственные люди, которые что-то понимают. Это типа единомышленники. Я же всегда хотел именно ансамбль. Я думаю, что в этом ансамбле плюсом можно считать освобожденность тех, кто в нем играет, от нехороших клише, и, напротив, забитость ее хорошими клише. И вот «Xalkolivan» — это именно коллективное творчество, и, я думаю, моя любимая пластинка. Потому что — там получилось. Там стало понятно, что мы не слишком хуевые для того, чтобы что-то такое пробовать.
— У Padla Bear Outfit невероятная производительность труда. Четыре альбома за год, три — за последние полтора месяца. Это у вас так поперло? Была вообще идея, что надо выпускать по альбому в две недели, чтоб все просрались?
— Так получалось. Что-то было готово уже давно, и не было смысла это задерживать. Хотя в то же время, конечно, понимал, что если так делать, пластинка за пластинкой — может быть, у кого-нибудь там начнет что-то шевелиться в голове.
— Мне показалось, что этот ваш ход докручивает до абсурда всю эту историю про переизбыток музыки. Когда она уже начинает хлестать через край, что ли.
— Может быть, и так. А может быть, так: перестаньте уже слушать все это ваше слишком-много-музыки, вот вам один ансамбль, в котором есть все. Все за вас уже отобрано. Мне вообще всегда казалось, что когда у людей по 200 гигабайт на айподе, информация дико обесценивается. Выпусти какой-нибудь сингл — затрется моментально. А тут пожалуйста: заливайте, заполняйте себе память.
— То есть у вас всегда так много всего писалось? Или пошло, когда все это закрутилось вокруг вас — концерты, приглашения?
— Да нет, так было всегда. Но было по-разному. Скажем, в случае «n i c h e g o» мне надо было писать песни, чтобы выжить. Мне казалось, что я живу только до тех пор, пока пишу песни. А вообще — слишком много всего отвлекает. Если бы была возможность, я бы только тем и занимался, что сочинял и записывал.
— А как вы относитесь к вашим, так сказать, последователям? «Лемондэй», «Лолли Поп», они же явно действуют теми же методами.
— Ну пусть действуют. Для меня эти методы уже неинтересны. «Лемондэй», я так понимаю, вообще образовались после первого нашего концерта – я помню, как эта девушка меня спросила: мол, что нам делать? Я говорю – выложи на ютуб (смеется). Пошутил. Ну вот они выложили. И все у них нормально. А «Лолли Поп» — мне кажется, они вообще отдельно. Они мне больше нравятся, они похожи на тви-поп какой-то, на какую-то инди-штучку. Не знаю… Мне, например, очень больно было играть на гитаре с дыркой. Потому что вся эта традиция галимая русско-рокерская – она надоела. Я от необходимости за эту гитару взялся, а не от любви. То есть бардов я люблю – ну не бардов вообще, а Галича – но, в принципе, вот эти какие-то все разливания под гитару с дыркой никогда мне не казались ни смешными, ни новыми.
— Но Башлачев-то тоже под гитару с дыркой был.
— Потому что ничего другого не было. Это все от безнадежности. Видимо, у нас получается так, что приходится действовать, исходя из обстоятельств. Есть в этом всем какой-то фатализм. Приходиться вертеться — и это по-своему интересно. Вот, скажем, Джек Уайт в The White Stripes сознательно себя ограничил: барабаны, гитара, голос. И все, и пляшешь в этом. Активизируются какие-то резервы в мозгу. Но вот гитара с дыркой — это необходимость, которая была очень мерзкой. И ребята, которые играют на акустических гитарах, мне не могут быть интересны. Особенно русские.
— То есть у вас нет идеи, что за вами кто-то пойдет и так далее?
— Может, пойдет, может, нет. Дело в том, что мы сами себе историю не пишем, а пытаемся проживать. Мне вообще почему-то кажется, что недолго осталось тут тусовать, в жизни. Нужно сделать что-то — побыстрее и побольше. Вы понимаете, что этот ансамбль со словом «Падла» — он для того, чтобы появилась такая музыка, которую сам бы скачал в интернете и стал слушать. И если б появилась какая-то группа отличная русская, которая поет по-русски и с нормальными текстами, я бы, наверное, этим и не стал бы заниматься. Но поскольку… Вот меня где-то спрашивали — мол, кто с вами рядом идет? Никого нет.
— То есть вам вообще никто не нравится из местных?
— Не то что не нравится. Там нечему нравится. По крайней мере, появилось какое-то такое дрожжевое брожение. Оно может загнуться через год, а может разбухнуть куда-то. Но все, что пока есть, — это все какой-то дикий трэш.
— То есть вы следите, слушаете? И никто не нравится? Не знаю там, Narkotiki, «СБПЧ»…
— Слежу, конечно. Никто не нравится. Потому что это все компромиссы. Это все не по-настоящему. Я им не верю. Не хочется говорить про «СБПЧ», но у «Наркотиков» потолок – это MTV. Когда они стукнутся головой об этот потолок – посмотрим, что будет дальше. Я не хочу никого обсирать, но что делать — мне не нравится. Вот группа «Юго-запад» мне более-менее нравится. Чистяков мне нравится. Даже «Кирпичи» мне нравятся. И даже мы вчера выяснили, что нам и «Ленинград» нравится (смеется).
— Я еще хотел спросить про эту вашу гиперцитатность…
— Плохо. Это плохо. Но есть песни, которые совсем свободные. А есть… С одной стороны, хорошо слушать музыку, с другой — плохо, потому что потом эту музыку хочется сделать своей. И у меня клептомания довольно-таки развита, я, когда пьяный, могу какие-нибудь вещи утащить. Вот, скажем, «Партизаны-наркоманы». Я услышал «Suicide Commando». Год ходил и ныл внутри себя – черт, черт, она должна быть по-русски. И через год написал-таки. Это сильнее меня — я просто не могу иногда, спизжу, а потом ругаюсь. Но есть и что-то честное. Вот «Xalkolivan», например, — он честный. А так это все к тому, что пока у нас все — караоке по-русски. И наша музыка тоже. Но, скажем, какой-нибудь гараж американский, который сделался явлением через время, вначале тоже был караоками американскими на «Битлз».
— Ну у вас же не только переводы есть, но и, так сказать, переделки. «Мягков», «Vice»….
— «Vice» был от злости написан. Злости от того, что группам нашим не надоело с блядским выражением лица петь «Пригородный блюз». И «Мягков» тоже туда-то куда.
— А цитаты внутри текстов песен?
— Ну да. Чтобы люди еще и немножко обратились туда, сравнили. Чтобы такой Джойс и Гомер получался (смеется). О, боже… В общем, пока что мы еще не свободны от этих гиперссылок бесконечных.
— Но вы все равно поете о том, что здесь и сейчас, в конечном счете. Хотя вот апокалипсис…
— Ну апокалипсис — это тоже то, что здесь и сейчас, у всех. Не знаю… Мы живем, мы поем о том, как мы живем (смеется). Что-нибудь такое. Можно сказать, что одним «Газпром» диктует песни, а нам все диктует Бояринов. Или вы.
— А вот песня «Валентина»…
— Она про Матвиенко, конечно – и про Роберта Де Ниро, ну в смысле таксиста лысого, который пошел стрелять: Валентина доигралась. Мы тут, кстати, сделали песню — «Медведев, я слишком пьян, чтобы трахаться». Хотелось спеть имя президента так, чтобы это было музыкально – Медве-едев – и чтобы молодежную проблему какую-то затронуть. Напиться — это же очень молодежно, ну и половые отношения — молодежная проблема всегда была. Но песня плохая получилась, скорее всего, ее не будет. Дело в том, что музыка должна так или иначе соотноситься с существующим моментом. И в политике тоже. Аполитичность, друзья, это уже не про наше время. Хоть у нас так и устроено все, что никуда не походишь особо много. Вон как в Швейцарии антиглобалисты беснуются – и машины поджигают, и все. А я помню «Марш несогласных», где при гораздо меньшем сопротивлении люди пизды получали намного больше. Надо, в общем, как-то реагировать на то, что есть, но не так что в лоб.
— А что вы сейчас слушаете? А то вы говорите — того не слышал, того не знал; я-то думал, вы в курсе всего вообще, что сейчас происходит.
— Сейчас я решил слушать какую-то классику. То есть нет, не классическую музыку. Я считаю, что классическая музыка – это и не музыка, это отдельное гетто для людей очень особого склада. Просто потому что ее нельзя применить к зараженному поп-культурой, но современному обществу. Она здесь и сейчас бесплодна, мне кажется. Это совсем какой-то андеграунд. А я стараюсь слушать классику андеграунда настоящего. Джон Зорн. Дагмар наша Краузе, Кевин наш Айерс. Всякое такое. Не знаю, глупо слушать всякие современные вещи. Я постоянно вспоминаю период «n i c h e g o» — когда не было реально ничего, никаких я не получал новостей из модных блогов, ни за чем не следил, и в итоге выходило получалось сносно. А как только стал интересоваться, сразу начал понимать, что очень вредно смотреть за тем, что делают молодые группы во всем мире. Потому что это все сбивает нюх.
— По вашим песням так не скажешь.
— Я, конечно, понимаю, что все уже запалили, что мы музыку любим и много что слушаем. И может быть, чтобы заниматься музыкой, нельзя ее любить. Но я знаю, что если б я музыкой не занимался, то я бы слушал исключительно Kraftwerk и каких-нибудь сумасшедших композиторов — ну то, что в удовольствие. Никогда бы не стал слушать какие-то группы в рабочих интересах – чтобы что-то понять. Пластинки — они же как книги: читаешь, слушаешь, образовываешься. Вообще, ко мне всякое попадает. И хардкор, и хип-хоп. И музыка поп (смеется). Я, кстати, почитал тут вашу газету, где Леди Гага на обложке в ванне лежит. Я не знал, кто это, потому что не слежу за такими громкими вещами, но тут послушал — и офигел. Не скажу, что мне понравилось, но — заразило. Вот этот элемент, что действительно нет различия, где у нее настоящая жизнь, а где ненастоящая — это офигенно. И мне стало очень радостно, что есть мои полуровесницы, которые туда же думают. Я подумал — вот это дух времени. Себя почувствовал нормально, и ей подмигнул. В общем, заебатое у нас время, но, на самом деле, дико страшное — потому что во многих вещах гремит какая-то ненависть.
— Расскажите про ваши творческие планы. Ужасно интересно, что будет после такой очереди из альбомов. Я вот слышал, что вы с Галей Чикис что-то записываете.
— Да, делаем альбом ипотека-панка. Для возрастных людей, у которых за спиной ипотека, за плечами ребенок, но в душе они панки. Есть уже какие-то готовые песни. А Padla Bear Ouftit теперь надо, как всем нормальным группам, EP записать. Вы, наверное, в курсе, ЕР — это шесть песен?
— Мне кажется, там хронометражом определяется все.
— У нас просто была идея записать песню очень попсовую, и сделать ей хвост на полчаса из шума. В общем, вот, хочем ЕР сделать. Я просто испытываю почти физическое удовольствие от всех вещей, которые связаны со звукозаписью. И идея ЕР сама по себя меня тоже дико радует. К тому же есть соображения, как это делать — я сейчас снова присел за электронику, стал туда куда-то проживать, чтобы технически разобраться. Мне очень нравятся все это — запись, выпуск… Больше ничего так в жизни не нравится. Ну еще алкоголь люблю, но это так. Нельзя любить его всю жизнь. Будешь тогда неживой.
—У меня еще была глупая идея сделать с вами небольшой блиц про разных музыкальных людей. Типа как журнале Yes! или где там. Я говорю имя — вы говорите, что думаете. Ну там — Гребенщиков.
— Потолок.
— Летов.
— Егор Летов для меня – как Nirvana. Nirvana все слушали в школе, а я не слушал –Но когда школа закончилась, я пришел к товарищу, забрал у него все кассеты «Нирваны», всю литературу о ней, и два месяца болел Нирваной, слушал, врубался. Два месяца закончилось – все. И в процессе жизни иногда я попадаю на «Нирвану», могу день послушать, повспоминать о том, как жил чужой жизнью. Егор Летов – такая же история. Никогда я его не слушал, никогда он не был рядом, потому что от него просто веет тем, что мне неблизко. Но он, безусловно, очень крутой. Если бы я был эмигрантом, я бы его, наверное, очень любил. Здесь он слишком в унисон с окружающей действителностью, чтобы его слушать. А относительно его поэзии — мне кажется, он нашел однажды способ и стал им писать. И это хорошо, но его метод губителен для тех, кто туда сильно всматривается, потому что может очень сильно засосать — вплоть до того, что перестанет существовать что-то свое.
— Леонид Федоров.
— Хороший. Единственный, у кого получилось. Все остальные – в ерунде какой-то. Федоров – авангардный музыкант мирового уровня. Может и как Coil, может и как Tin Hat Trio, может и как черт знает что, и большой молодец.
— Курехин.
— Курехин как будто бы вообще знакомый. Очень рядом. Смотришь на него и радуешься. Наверное, единственный из всех русских артистов, который был освобожден от русскости. У него есть какая-то хорошая космополитичная легкость.
— Лагутенко.
— Никогда не цеплял. Но я как-то однажды видел его концерт на Первом канале, и мне понравилось. Тут как… Вроде тянешься – и понимаешь, что не к кому тянуться. Наверное, если бы я был девочкой и жил в 90-е, то, конечно же, да. Понимаю, но принять не могу.
— Цой.
— Цоя не любим. Ну любим, но слушать будем еще меньше, чем Летова и «Нирвану». В некоторых местах ты уже не слышишь ни Виктора, ни Цоя, а слышишь всю подворотню, которая сидит за стенкой, и серьезно это слушать нельзя. Но в то же время группа «Кино» – стильная, хорошая постпанковая русская группа; с прикидами, с полуголыми барабанщиками, со всеми делами. А вообще я считаю, что и Шевчук, и «Кино» — это все после БГ пошло. БГ ведь тоже заразен — в смысле производства слов, в смысле метода написания. И БГ как раз самый крутой, потому что всех их заразил этим. А Летов крутой, потому что не заразился.

Padla Bear Outfit играют на Среде Горбачева завтра, 2 декабря, в 21.00, в большом зале клуба Ikra.
Ну и пусть тут будет альтернативная — студийная — версия суперхита «Адам Грин».