Первое: группа Pinball пересвела песню «Soul» (которая уже успела вызвать некоторый резонанс — см., например, здесь), так что теперь в соответствующем посте лежит самая последняя и правильная версия; кажется, она и вправду звучит лучше.

Второе: вот интервью с участниками ансамбля, которое слегка проясняет, кто эти люди такие и что у них в голове.

действующие лица
Ирина Богушевская (на фотографии) — вокал, тексты
Максим Николаев — мелодии, аранжировки
Максим Самарский — звук

— Традиционный вопрос, в вашем случае особенно актуальный. Откуда вы взялись?
Николаев: На самом деле, я музыкой давно уже занимаюсь — дольше 10 лет. Но получается так, что фактически я все это время шел к тому, что сейчас мы играем.
Богушевская: Я их нашла, когда они играли в группе Stereovox — по объявлению, совершенно случайно, где-то в Долгопрудном. Ну и мы начали что-то делать вместе, потом, как обычно, все потихоньку развалилось, половина людей разбежалось, а мы с Максом так и остались. Массандрыча (Максима Самарского — Прим. ред.) нашли в 2003-м, тоже по объявлению. Ну и то играли, то не играли, как-то так существовали необязательно. Была еще группа «Василиса и ее куклы», еще что-то было.

— А с другой Богушевской вас никогда не путали?
Богушевская: Был один случай, да. Мы играли в клубе «Оракул божественной бутылки», и один охламон из какой-то газеты увидел в составе Ирину Богушевскую — ну и написал при это. И она сама приехала со своим директором, долго разбиралась, смотрела мой паспорт. Ну, решила, что я воспользовалась ее, чтобы люди пришли на концерт.
Самарский: А там пришли — такие КСПшники в очках.
Николаев: Толпа суровых людей с немытыми волосами.
Богушевская: В общем, мы ей объяснили, что мы совершенно этого не хотели, так просто совпало. Ну у нас же ничего не пересекается, кроме имени. Ни возраст, ни музыка. Потом еще была статья «Богушевская против Богушевской» — что самое смешное, в газете «Совершенно секретно».

— «Совершенно секретно», ничего себе. Но вернемся: с чего вы начинали все-таки? Не с того же звука, наверное?
Николаев: Нет, все было несколько более говнорокерски, что ли. В начале был, пожалуй, трип-хоп. Десять лет назад я был достаточно диким в плане музыки человеком, на самом деле. Слушал какой-то брейкбит, смус-джаз, эйсид-джаз очень любил. В Stereovox мы старались трип-хоп, который делался больше электронными методами, играть вживую. Пела у нас Света Топтунова, которая потом ушла в группу «Над всей Испанией безоблачное небо». Песни были по-английски, мы были достаточно популярны у экспатов. Ну а потом все развалилось, и мы вступили в достаточно длительную фазу разброда. Занимались фигней, вплоть до того, что шансон играли – такой безумный, но шансон. А вот к тому виду, который сейчас, пришло где-то за последний год-полтора. Я к тому времени уже освоил как-то компьютер, технологии и так далее. Началось все с песни «Снег».
Самарский: С ней, кстати, отдельная совершенно история. У нас вообще процесс изготовления музыки очень специфический. Начинали-то мы как все, с рока: аккордики на гитарке набренчал, на репетиции парням показал. Или мелодию с текстом напел. Ну, если бывали на репетициях, понимаете, о чем речь. А сейчас совсем все по-другому. Сочинение откуда угодно может начаться. Не от гитарки — а вот, например, как «Снег», от диктофонной записи.
Николаев: Да, там интересно получилось. У нас тогда дочка совсем маленькая была, месяца два, и Иришка с ней ходила гулять. Была зима, она гуляла, и на встроенный в мобильный телефон диктофон записывала просто какие-то напевы, которые в голову приходили. А мы в это время даже музыкой не занимались – ну не до этого было. И я в какой-то момент просто поставил на компьютер программу, которая конвертирует файлы из телефона в формат wav, и решил ее протестировать. Говорю: ты чего-нибудь записывала? Давай сюда. Закинул, послушал — мне это снесло крышу сразу, я тут же сел все это резать, пилить…
Самарский: Мы потом по-честному пытались записать вокал нормально, так и не получилось. Остался вот этот вокал, на мобильник записанный.
Николаев: В общем, «Снег» — это такой поток сознания нарезанный. Кат-ап, а-ля Бероуз, причем куски переставлялись вне всякой идеологии, просто так. Фактически это было сделано за один вечер, в состоянии какого-то помрачения рассудка. Эта песня меня просто схватила – и пока я ее не сделал, не отпускала. Я нырнул – и вынырнул, имея уже вокальный трек целиком. Ну а дальше уже вопрос технический.

— А как у вас вообще роли в группы распределяются? То есть Максим Николаев всю музыку пишет?
Богушевская: Музыкой всей занимаются ребята, я пишу только тексты – ну уже на музыку готовую – и пою.
Самарский: Идеологически получается, что Макс – основной генератор аранжировок и мелодий, а я занимаюсь звуком.
Богушевская: Как у нас написано на MySpace – sound magician.
Самарский: Ну и как такой рудимент живого состава – бас-гитара, в каждой песне. Но ей достается в последнее время сильно, она радикальным очень обработкам подвергается.

— А на концерте как будет?
Николаев: Так и будет. Иришка будет петь. Макс будет играть на бас-гитаре. У меня, соответственно, гитара, ноутбук, клавиши, контроллеры, синтезаторы, сборка всего. Хотели барабанщика, но мы не успеваем физически — да и потом, проблема в том, что наши песни почему-то проблематично для барабанщиков играть. Ритмы на первый взгляд простые, но почему-то не может никто поймать грув – а без этого никуда.

— Давайте про звук. Вы же, наверное, читали то, что я про вас написал?
Николаев: Читали, да. Ну и я, на самом деле, был достаточно удивлен вашим определением. То есть трип-хоп — это, видимо, неосознанно, я от него не отталкивался никак. Равно и как от советской эстрады — я не вдохновляюсь этим совершенно.
Самарский: Для нас «трип-хоп с советским налетом» был, честно говоря, откровением.
Николаев: Видимо, это просто в воздухе носится. Ну мы же здесь живем, для нас это свое, и жажда мелодики та же самая. То есть что бы я ни делал и ни придумывал, первичны все-таки песни. Важна эта структура куплет-припев — она может самые дикие формы принимать, но она является основой. А так-то я могу вдохновляться чем угодно. Хоть R’n'B галимым, хоть каким-нибудь хеви-металом. Просто это все преобразуется через меня и получается то, что получается.
Богушевская: Ну не совсем. Я вот да, я склонна к таким массовым вещам, ничего специально не копаю. А ребята – они роют и слушают музыку странную, очень специфическую. Наверное, идут они в эту сторону… Ну что ты не расскажешь? Про дабстеп-то.
Николаев: А, ну да. Наверное, сейчас музыка номер один для меня – это дабстеп. У меня уже полгода где-то прямо фиксация на нем, я очень много слушаю, люблю его и, в принципе, понимаю. Потому что – ну, это музыка будущего. Прошу прощения за громкие слова, но это ровно то, о чем мечтало наше поколение 30-летних — о музыке, которая бы двигалась вперед, в которой не было бы этого постоянного пережевывания старого: 60-х, 70-х, 80-х… Мне вот этой музыки, которая направлена — туда, все это время очень не хватало. И я за ней слежу, слушаю все, что попадается. Вот у Мэри Энн-Хоббс отличная программа на BBC – конечно, там половина шлака, ну чего-то такого среднего совсем, зато другая половина такая, что крышу срывает.

— Как-то дабстеп с песенной структурой не очень подходит, мне кажется. Да и песни ваши на дабстеп непохожи вроде бы.
Николаев: Ну послушаете на концерте. Мне кажется, нормально получается. А что касается песен — ну да, есть такой момент. Даже сами дабстеповые музыканты говорят, что сложно найти певиц, которые бы такой звук понимали. В самой ритмической сетке отсуствует прямой бит — сложно придумывать слова и петь. Того же Burial интервью если почитать, он говорит — мол, с удовольствием бы с певицей поработал, но не могу такую найти, которой звук бы подходил.
Богушевская: А я в принципе пою криво. А тут надо быть криво, но ровно.
Самарский: Да чего вы мозги-то человеку пудрите. Дайте ему «Soul» послушать.

— Да, ничего себе. Совсем другая история. Немножко на Ги Боратто похоже.
Николаев: Остальные еще другие. Есть парочка чисто дабстеповых треков — но все равно с вокалом.
Самарский: На самом деле, то, что вы слышали раньше, — это был такой промежуточный этап был, только сильно затянувшийся по ряду причин. У нас все непрерывно развивается. Мы, например, со звукоблудием завязали. Гораздо меньше звуков стало.

— Еще у вас везде такая некая состаренность звука чувствуется.
Самарский: Ну да, тут вообще получилось а-ля дискотечное техно 90-х отчасти.
Николаев: У меня в плеере сразу после этой песне начинает играть английская команда 15s 16s 17s — такой подростковый герлз-бэнд из 70-х, который Джо Гиббс сделал. И она тоже чем-то по звуку похожа, как ни странно. Может, такое ощущение еще потому, что у нас все-таки живая группа — несмотря на всякие там Pro Tools, которым мы, конечном, пользуемся. Все-таки и играем сами, и сэмплы естественного происхождения.

— То есть — естественного? Вы чужую музыку сэмплируете?
Николаев: Да, но я стараюсь с авторскими правами не связываться, поэтому беру всякую народную музыку, гамелан. Здесь вот сэмплы из Эдит Пиаф есть. И еще немецкий аккордеон 30-х годов. Просто их всех не узнать, потому что они проходят кучу обработок. В «Снеге», скажем, есть сэмплы барабанов с древних джазовых польских пластинок 60-х – 70-х годов. Или вот занятная была история. У нас есть песня «Wrong», единственная на английском, «Wrong», как раз одна из чисто дабстеповых вещей. И вот я в какой-то момент слушал Денниса Уилсона, альбом «Pacific Ocean Blue». И то ли в каком-то дурном состоянии был, то ли просто нетрезв — в общем, взял кусок трека первый попавшийся и поставил его в припев. И он лег туда, дал песне окончательную жизнь. И только потом я прочитал, что это культовый альбом, что там вокруг него чуть ли не секта существует, люди, которые, как поклонники «Твин Пикса», буквально по слогам пластинку разбирают.

— А вот эти польские джазовые пластинки — они откуда?
Николаев: Да просто мамы моей пластинки. Она собирала, будучи хиппи в молодости — там всякие венгерские, румынские группы. Но я сейчас уже не очень копаюсь, потому что, в принципе, мне проще сыграть. Я вообще никогда не строю песню на чужой музыке. Мне интересно вписывать – допустим, есть трек, куда идеально вписался сэмпл из Луиса Рассела, такого древнего регтаймового музыканта. Ну то есть – я не ищу специально, они меня сами находят. На самом деле, импульс, который в итоге создает песню, обычно бывает совершенно случайный, непонятно откуда взявшийся. С той же «Soul» абсолютно дикая была история, даже тупая в своей дикости. Макс, расскажи?
Самарский: Он это напечатает, а нас посодют! (Смеется.) Ну чего — приехал к Максу на выходные пописать музыку. Мы ж только по выходным встречаемся обычно. Привез травы. Покурили, посидели, погалдели; дом в деревне – веселись не хочу. И Макс говорит – ну пойдем, покажу тебе урожай свежий по сэмплам. Пошли. «Вот прикольные барабанчики.» Зациклили – действительно, звучит. А это как раз была неделя, когда «Love Cry» появился. И я говорю – о, а если сюда прямую бочку засунуть, получится Four Tet. Не вопрос: быстренько синтезировал бочку, засунул – играет. Дальше – включил свою восьмибитную жужжалку, давай чего-то придумывать. Что-то там зажужжало. Дальше —Макс говорит: а вот у меня гамелан есть! Тоже засунули. Я говорю: чего-то он какой-то скучный, надо его испоганить — ну вот этот безумный сэмпл, который вначале, тему играет основную. Набросил на него пару фильтров с ревером, еще что-то сверху нахлобучил – чего-то вроде получается.
Николаев: Ну то есть, на самом деле, произвольный набор необязательных совершенно действий.
Самарский: Просто накидываем-накидываем кучу. Дальше – вышли, забили еще по пробочке; этот, по-моему, ползатяжки успел сделать: о! Я припев придумал. И убежал.
Николаев: Я потратил где-то минуты полторы на всю мелодическую рыбу. В общем, наш творческий метод – сумбур.

— А у вас дом в деревне? А где?
Николаев: В Барвихе.

— Ого. А кем же вы работаете?
Николаев: Ну да, все такое лицо всегда делают… Я в банке работаю, Макс, как он выражается, в интернете, Иришка в фирме полиграфический. Да дом этот такой, крохотулечный. Самый скромный дом в Барвихе, наверное.
Самарский: Мы вообще не такие секретные, как ты про нас написал.

— Да я ничего не знал просто-напросто.
Николаев: Ну просто сейчас так много информации, что нет смысла – рассылать биографию, писать: мол, родился, женился, возьмите меня, я хороший. Захотят – найдут

— Но мне-то написали.
Самарский: Я могу дословно рассказать, как это было. Макс звонит и говорит: давай Шурику Горбачеву напишем. Я спрашиваю – зачем? «Ну вот он всякой интересной новой музыкой интересуется.» Я говорю – да ладно, ему и так, небось, пишут постоянно, какой смысл. «Ты знаешь, а он Burial любит.» Я: Да? Ну тогда пиши. (Все смеются.)
Николаев: Аватар очень важную роль сыграл, опять же.
Самарский: Для нас Burial – это святое.

— Расскажите еще про тексты. Это все-таки не самый распространенный метод — на готовую музыку писать. Как это происходит?
Богушевская: Да ничего особенного. Мне просто нужно слушать трек в ушах долго-долго и сидеть где-нибудь – в кафе, например. Когда совпадает — это всегда чувствуется. Вот, скажем, с этой «Wrong» я мучалась-мучалась, пять вариантов русских было — но в итоге получилось по-английском. Ну и к тому же Макс, когда пишет мелодию, делает рыбу на английском.
Николаев: Ну на таком английском — пиджин-инглиш.
Богушевская: В общем, просто набор английских слов – и бывает, что из одного может родиться дальше вся песня. Скажем, в «Не умирай» текст родился как раз из рыбы – там у Макса было что-то типа «don’t die”. Но я не рассматривала никогда тексты песен как что-то самостоятельное.
Самарский: Иришка у нас девушка эрудированная, и вообще в принципе одна из самых умных женщин, которых я знаю. И она очень любит умные слова всякие употреблять. А петь их тяжело, потому что там шесть согласных подряд. Ну и мы ругаемся, говорим – переделывай все, это невозможно спеть!
Богушевский: Вот в той же «Soul» – «сумма всех доказательств окончания мира»: это тяжело петь. Но что сделаешь? Я, конечно, думаю, когда пишу, что желательно, чтобы пелось, но уж как получается. Русский в этом смысле вообще своеобразный язык, согласных много.
Николаев: В общем, схватки бывают нешуточные.
Самарский: Особенно учитывая, что они муж и жена. (Смеются.)
Богушевская: Но мы, на самом деле, ругаемся только из-за музыки.

— А что насчет амбиций? Есть они у вас?
Самарский: Мы чувствуем в себе силы, причем так прилично. Мы знаем, что мы можем. Это не просто собрание песен за прошедшие 15 лет в попытке сделать музыкальную карьеру. Это все песни новые, мы практически все старье откинули, подавляющее большинство написано в последние два года.
Николаев: Очень хочется, чтобы все получилось — потому что это вся моя жизнь, в принципе. Ничего больше не хочется, только музыкой заниматься, а работае мешает. И сейчас кажется, что я нашел наконец-то то, что нужно. Вот и вы внимание обратили — потому что это те песни, которые наконец пришли в гармонию со мной. Пусть это и банально звучит. По идее, у людей-то с возрастом обычно амбиций все меньше и меньше, а у нас наоборот.

Pinball играют на Среде Горбачева в эту среду, 3 февраля, в 21.00, в малом зале клуба Ikra
^{nota bene: Увы, альбом к концерту группа доделать не успеет по медицинским причинам. Впрочем, он не перестает быть от того полноценной премьерой ансамбля — а про пластинку будет повод поговорить позже.}