С интервью с moremoney получилось немножко как с хорошими кухонными разговорами — в процессе кажется, что внятно обсудили все насущные вопросы; если зачем-то зафиксировать это и попытаться расшифровать — получится в лучшем случае смешно. Здесь, впрочем, кажется, все-таки тот самый лучший случай; и да, наверное, позиция группы по ряду вопросов нуждается в уточнении — зато moremoney вполне наглядно изложили, чего ждать от концерта, от альбома и от самой группы в будущем.

действующие лица:
Дмитрий Питкин — бас (на фотографии отсутствует)
Надежда Грицкевич — вокал, тексты (на фотографии в центре)
Иван Калашников — звук, продюсирование (на фотографии справа)

— Почему альбом называется «Tricky»? Это как-то связано с историей с Трики?
Калашников: — Нет, никак не связано! Просто мы подумали, что будет смешно назвать его «Tricky». Потому что все будут задавать вопрос: а это никак не связано с историей с Трики? А мы будем отвечать: «Нет-нет! Причем здесь Трики?»

— А что за история все-таки, чего она вас так задела?
Калашников: — Да никакой истории не было. Просто нам предложили разогревать Трики, на что мы с радостью согласились. А потом, буквально за день до концерта, когда уже все готово было, вдруг нам говорят: не, ребята, не получается. Ему вообще не нужен разогрев. Ну вот мы немножко и расстроились.

— Расскажите вообще про альбом. Сколько там песен, вошли ли туда те, которые засвечены уже, чего он вообще для вас такое.
Калашников: — По идее, на альбоме 13 треков. Но на самом деле их там 9. То есть некая уловка имеется. Не концепт никакой, скорее такое развлечение.
Грицкевич: — Ваня решил в очередной раз перехитрить систему. (Смеются.) Именно поэтому альбом называется «Tricky» — потому что он хитрый!
Калашников: — Практически все треки, которые были уже известны до этого, туда вошли — ну там, «Hate», «Scar On», «Glow». Но есть две вещи, которые мы вообще никогда не играли и не светили.
Грицкевич: — И можно с уверенностью сказать, что нигде и никогда не будем играть больше. Похороним вот так.
Калашников: — На самом деле, у меня нет какого-то тезиса, который можно было бы сказать про альбом. В том-то и суть. Что вот это просто — первый альбом, и было бы хорошо, если б его так и восприняли, без лишнего какого-то энтузиазма. То есть против него я тоже не возражаю, конечно, но… У нас в головах уже существует материал для нового альбома — но его просто уже хотелось бы на новом уровне писать. Не в этих вот подпольных условиях. И альбом первый скорее для того, чтобы у нас дальше такая возможность появилась.

— Как вообще ваш состав складывался? На «Аванте», кажется, вас было трое, теперь пятеро, альбом писали более-менее вдвоем, если я правильно понимаю.
Питкин: — Наверное, потому так долго альбом этот и издавался. Если бы он вышел год назад, не было бы возможности его так сыграть.
Калашников: — Да, потому что песни-то уже давно были готовы почти все. Но состав постепенно набирался. Впрочем, это к Питкину — они все через него проходят.
Грицкевич: — Мы же с Ваней вообще в музыкальной тусовке недавно, не знаем никого. А Питкин уже много где поиграл.
Питкин: — Ну да, был большой опыт, еще в «Р-клубах» всяких, с самых истоков, так сказать. И музыканты moremoney так и набираются: я играю в достаточно большом количестве групп, и самых лучших людей тяну сюда. До этого играл с нами Паша, барабанщик группы Usssy, золотого их состава, на мой взгляд. Потом он ушел…
Грицкевич: — Но мы поняли, что барабанщик необходим, чтобы держать все. Иначе материал расплываться начинает.
Питкин: — При этом барабанщик нужен был довольно специальный. Потому что Паша показал, что экспериментаторы нам, в принципе, не очень-то подходят. А нужен такой — более качовый, драйвовый, танцевальный. Ну вот попался Олег Занин (на фотографии слева) — каким-то обычным образом: была некая импровизационная команда, потом я его подключил в moremoney. Он играет в «Танцах минус».
Калашников: — И еще у Колдуна!
Питкин: — Плюс мы вместе с ним и с клавишником делаем сейчас проект — похоже на WhoMadeWho, только в более психоделическом духе. Сейчас вот еще Галуна планируем привлечь.

— Галун же тоже теперь в moremoney? Он-то откуда взялся?
Грицкевич: — Ну, кто-то нас познакомил, мы сыграли вместе один концерт. С ним и с саксофонистом. Такой, экспериментальный. Все, что мне не нравится, я предпочитаю называть словом «экспериментальный». Но с Серегой мы подружились, позвали его с нами на «Стереолето», а потом предложили еще и в состав войти. Он хорошо поет.
Питкин: — Раньше, по большому счету, концерты игрались в основном на шару. То есть предугадать, что будет на концерте, кто будет играть, было практически невозможно. Вот, допустим, «Авант» летний и «СКИФ» в Питере мы играли в прошлом году практически подряд. И «Авант» получился с какими-то нойз-прибаутками, а на «СКИФе» какая-то психоделика началась — у Нади болело горло, мы позвали Илью Белорукова…
Грицкевич: Получился такой сет… экспериментальный! (Все смеются.)

— Но ведь битбоксовая составляющая у вас более-менее с самого начала была, я так понимаю?
Грицкевич: — Ну просто несколько первых треков были записаны на луп-стейшн нашего друга Вани Траоре, который тоже как раз битбоксер. Плюс к тому — наверное, ритм составляет основу песен. Мы-то с Ваней на музыкальных инструментах толком играть не умеем, поэтому первые треки и записывали с помощью голоса.
Калашников: — Но у нас никакой специальной задачи касательно битбоксинга не было — просто так получается, что мы его проносим с собой. Хотя, например, на концертах Серега сейчас не битбоксит вообще. Он больше атмосферу создает голосом и примочками.
Питкин: — Ну да, сатану вызывает.
Грицкевич: — Да и потом, куда уже битбокс, когда есть Олег. Туда уж и не влезешь. Вообще все, что сейчас есть, мы не специально сделали. Может быть, это плохо.
Питкин: — Зато у нас сейчас, когда мы играем на репетициях, никто не мешает друг другу вообще, все инструменты — я и голос имею в виду, и битбокс — в единую картину какую-то складываются. Мне кажется, это и есть показатель того, что каждый на своем месте. Все как надо. Как доктор прописал.

— В каком вы положении сейчас вообще ощущаете как группа? Ну то есть — вы уже чего-то добились, где-то поиграли, вот альбом, что дальше?
Калашников: — Так, в общем-то, чего мы добились?
Грицкевич: — Я бы не сказала, что мы чего-то добились. Имя у нас, может быть, и есть, но пока не очень понятно, что с ним делать, с этим именем. Потому что перспективы туманны.
Калашников: — Мне кажется, у нас все время идет какой-то рост, движение. Ну а дальше —банальный ответ, но все же: продолжать играть, делать что-то новое.
Питкин: — В моем понимании есть два варианта музыкальных потугов. Либо делать честно, либо модно. Лучше бы, конечно, и честно, и модно, но это, блин, уже редко бывает. Но вот мы, наверное, стремимся к этому.
Грицкевич: — Ой, ты смотри…. По лезвию сейчас ходишь! (Смеется.)
Питкин: — Я просто к тому, что не бывает так: мы тут продались чуть-чуть, но вообще-то мы честные люди.
Грицкевич: — Так а кому мы продались-то?
Калашников: — Тут вот какой момент есть. Если moremoney станут чуть более распространенными и известными, для нас это будет какой-то для всех трамплин. То есть у каждого есть какая-то музыкальная жизнь по отдельности — и хочется, чтобы группа была таким метапроектом, благодаря которому мы бы могли эту жизнь вести.

— И альбом в идеале и должен быть трамплином?
Грицкевич: — В идеале — да. Но это ж непонятно.
Питкин: — Я вот все время удивляюсь, когда слышу, что знакомые про нас говорят, что про нас пишут. В том смысле, что moremoney — ну, это же далеко не андеграундный проект, положа руку на сердце.
Грицкевич: — Но получается, что мы сейчас в андеграунде.
Питкин: — Да вот и получается. Что стоит какой-нибудь дядечка на концерте: да, ну это просто великолепно, такие вы славные. Дальше начинается разговор о том, что, мол, ну, поддержите группу, то да се. И тут следует ответ — ну, вы же андеграунд!
Калашников: — Вы должны страдать!
Грицкевич: — В общем, я не знаю, какие тут перспективы в принципе могут быть.

— Я про то и спрашиваю. Вот есть некий мир — мир, условно говоря, «Афиши», «Аванта», «Солянки» там какой-нибудь, — в котором вы существуете и вполне себе на хорошем счету. Но дальше этого мира вы стремитесь?
Калашников: — Я просто надеюсь, что этот мир будет расширяться постепенно.
Грицкевич: — Кто, ты его расширишь?
Калашников: — Ну необязательно. Вот ребята из «Афиши», ребята из «Большого города», ребята из «Стереолета». Хочется просто, чтобы это попадало куда-то дальше, чем одна Москва.
Грицкевич: — Да, потому что сейчас получается, что этот мир — все равно что черная дыра какая-то. Все туда уходит и так там и остается.
Питкин: — На мой взгляд, еще в том проблема, что нет сейчас направляющей основы в музыке. По сути дела, все получаются ведущими. Ведомых нет. А должны же быть ведомые.
Калашников: — Ну да, чтобы создать направление, чтобы складывалось какое-то течение, должен количественный фактор присутствовать. Много музыкантов, много слушателей.
Грицкевич: — Мне кажется, сейчас вообще единственно возможный вариант — сложить вокруг себя коалицию музыкантов.
Питкин: — А вот нынешнее молодежное движение в моем понимании — ну, хипстеры, да? — это и не движение вовсе. Нет же идеи, вокруг которой объединяются эти люди.
Грицкевич: — С другой стороны, Дима, тебе не кажется, что если появится идея, то это сразу превратится во что-то недолговечное, что быстро себя убьет? Может это и хорошо, что это просто такое нечто, что живет само по себе и идет куда-то.
Питкин: — Просто это же все на моих глазах происходило. Все идет волнообразно, одно движение поедает другое. То есть — была сначала альтернатива: «Р-клубы» всякие, лозунги, «давай пивка ломанем». А потом хоп — и люди, которые альтернативу слушали, и музыканты, которые ее играли, очень легко перескочили в эмо-волну. И так далее. И между прочим: мне доводилось ездить в туры с эмо-командами — я такого на теперешних концертах вообще не наблюдал никогда, вот на этих инди и так далее. Не бывает, чтобы у людей глаза так сверкали, чтобы они так — «аааааа!» Сейчас все стоят по этой дурацкой построкерской привычке, руку на руку положили — мол, что ты мне покажешь за мои 350 рублей? Все вдруг решили, что кто-то кому-то чего-то должен.
Калашников: — Так ты какой идеи от хипстеров хочешь-то?
Питкин: — Да я вообще ничего не хочу!

— Не знаю, по-моему, если и есть идея, то это как раз идея отдельности от мира телевизора, грубо говоря. Потому и возникает вопрос про «что дальше».
Грицкевич: — Мне кажется, хипстерство — это эпикурейство какое-то. Чистое наслаждение жизнью. Они же ничего практически не делают.
Калашников: — Ну как это — ничего не делают?! Все же где-то работают! Кто-то дизайнер, кто-то чем-то еще занимается. Вообще, это очень расплывчатое понятие, по-моему. У нас значение слова «хипстер» мутировало и превратилось в какой-то очень странный тренд. Примерно в последнюю очередь музыкальный.
Питкин: — С другой стороны, когда такого не было? У нас культура же вообще во многом строится на неправильной интерпретаций заимствованных понятий.
Калашников: — Русский народ не может просто так. Надо все пропустить через себя до конца. Поэтому все и превращается в что-то совсем непонятное и странное.

— Но все-таки с музыкой-то в этой сфере чего-то происходит.
Калашников: — Происходит. Но плохо будет, если со всей этой новой молодежью музыкальной случится то же самое, что с русским роком. Если она законсервируется и будет делать то же самое ближайшие 20 лет. И потом опять появится молодежь, которая будет играть что-то другое и обсирать стариков. Вот этой спирали вечной хочется избежать. Не в плане — чтобы тренды все соблюдали, а чтобы развивались как-то. Но самое смешное-то знаете что? Что все эти группы, которые сейчас на виду — ну там, Bajinda Behind The Enemy Lines, Cheese People — у них у всех гигантский срок позади. Они шли-шли и пришли к этой музыке. И только теперь это стало модно и всем интересно.
Грицкевич: — И все равно непонятно, что их дальше ждет.
Калашников: — Ну так они пришли с этим диким багажом, а их теперь спрашивают — ну что будете дальше, какие перспективы? Да какие перспективы-то?!
Питкин: — Блять, они 12 лет пытались вырваться из этой Самары, а теперь их спрашивают, что делать дальше!
Калашников: — То есть вот эти все «молодые группы» — это само по себе удивительное довольно понятие.
Питкин: — Когда мы играли на «Стереолете», так получилось, что я остался на саундчеке и слушал одну группу за другой. И у меня перед глазами очень яркая картинка встала. Причем я не в лучшем состоянии находился — после поезда, было очень жарко….
Грицкевич: — «Мне нужны шорты!»
Питкин: — Ну не суть. Выходит одна группа — я на сцену внимания не обращаю, пытаюсь сконцентрироваться на своей боли (смеется). Потом вторая, третья…. И за два часа я не почувствовал никакой разницы. Люди меняются — а саундтрек остается. Даже совсем тупо — вот есть MiniKorg, а на нем есть один замечательный звук: а-ля 80-е, «Американский девственник» и вся эта бодяга. И вот и одни его используют, и вторые — то ли подхватывают, то ли сами удивляются, откуда они их секрет узнали. Вроде каждая группа из себя должна что-то представлять, а получается… Не то что я всех клемлю — вы говно, а мы такие крутые. Но по факту — ты слушаешь, и одно и то же, одно и то же. Как будто люди выбрали одну формулу для делания музыки и по ней херачат.

— Так а все-таки есть кто-то, кто с вами в одной упряжке, в движении вот в этом одном?
Грицкевич: — В России?

— Ну да.
(Долгая пауза.)
Питкин: — Ну, среди российских групп я хотел бы отметить обязательно «Аукцыон»…
Грицкевич: — Хочется отметить «Аукцыон»?! (Смеются.) Мне кажется, «Аукцыон» нельзя отметить. «Аукцыон» — это вообще вне российской музыки.
Калашников: — Вот, кстати, пример музыкантов, которые не делают одно и то же на протяжении 20 лет. Которые не запеклись.
Питкин: — Я бы сказал, что многие молодые музыканты уже более уставшие, чем эти дядечки. У них уже жалобы какие-то вечные, «мы вот, блять, то-се»… А приходишь на «Аукцыон» — у Гаркуши ноги выше головы, Федоров шаманит. И этим чувакам по 50 лет.
Грицкевич: — Видимо, настает какой-то момент, когда создание музыки превращается даже не в коммерческий процесс, а в какую-то рутину. А у «Аукцыона» этого не произошло.
Питкин: — У «Аукцыона» есть продуманность того, что они делают. Эта самая направляющая основа.
Калашников: Дельфин вот еще нравится.

— Да, но я имел в виду все-таки ваших ровесников.
Грицкевич: — Может быть, мы просто мало их знаем…
Питкин: — Я бы мог выделить как раз Usssy — тех времен, когда они с Пашей играли. Очень хорошая музыка, которую не припишешь ни к Европе, ни к России, самобытная по-настоящему.
Калашников: Есть несколько музыкантов, но они неизвестны практически нигде кроме контакта и MySpace. Скажем, mpala garoo. Парень пытается делать гипногоджик-поп, который сейчас как раз пошел. Понятно, что он тоже где-то это услышал, и ему захотелось что-то подобное делать. Но все равно он это через себя пропускает, и это интересно. Или вот The Retuses. У них тоже есть какие-то аналоги — как им кто-то правильно писал: мол, не добавляйте трубу, получится Beirut. Но они тоже прикольные, это какой-то другой уровень, и хочется, чтобы больше таких музыкантов было.
Питкин: — Еще мне хотелось бы отметить группу «Тайна третьей планеты»… (Все смеются.)
Грицкевич: — Это группа, в которой играет Дима.
Питкин: — На самом деле, это проект Франкевича из Silence Kit, а я пришел буквально три репетиции назад. Человек делает честную музыку, у него получается пропорционально соединять свои компьютерные мозги с рок-атмосферой, в которой он вырос. То есть нет такого, что в одной песне электроника, в другой гитары, а в третьей хор турецких евнухов поет. И это, кстати, важный момент вообще — лучше, чтобы у одного человека вся картинка в голове была придумана. Чтобы он видел, как все в итоге должно быть. Потому что я по себе знаю, сколь приятным занятием являются все эти ночные импровизации, сколько там придумываются всяких кусочков. Но потом их надо соединять — а некому. И все очень смазанно получается. Вот в случае moremoney эта картинка в голове у Вани.
Калашников: — Вообще среди этих музыкантов, у которых вконтакте и на Myspace по 20 прослушиваний, много таких, которые сейчас в процессе формирования. Как обычно: когда ты, чтобы научиться чему-то, пытаешься что-то повторить. Но если будут дальше продолжать — то, наверное, получится уже свое. Есть еще вот такой человек Дэниэл Конструктор. Он вырос, насколько я понимаю, на Джей Дилле, Flying Lotus ему нравится, и вот он пытается сейчас реконструировать эту музыку самостоятельно.
Грицкевич: — Но получается все равно, что он пропускает через себя, принимает близко к сердцу и делает все по-своему делает.
Калашников: — Есть еще такая забавная вещь: сейчас ведь даже необязательно музыку делать. Главное — образ какой-то классный и смешной. Как было с этим чуваком, который «Мама, я гей» спел. Парень-то довольно талантливый, мне кажется. Он может поп-песню написать.
Питкин: — У нас в России больше музыкантов, чем артистов. Потому и получается все одно к одному. Потому что многие музыканты учатся в школах, и для них уже шаг влево, шаг вправо — расстрел. Ну после того, как ты эти гаммы наразучивал, это уже как рефлекс такой. То же самое — когда человек растет, его учат мыть руки перед едой. И потом уже это все на автомате происходит, и он не может сесть за стол, не помыв руки. Так и здесь. Он уже просто не может.
Калашников: — То есть если продолжать параллель — то надо быть грязным всегда, что ли? Насчет гигиены, мне кажется, это ты зря начал.
Грицкевич: — Ага, то есть нужно уметь съездить на гастроли в Нижний Новгород и спать там на одной кровати с тремя музыкантами. (Все смеются.)

— А если говорить об этом образе — у вас он есть?
Грицкевич: — Сложный вопрос. Я не знаю, можем ли мы вообще говорить, есть ли у moremoney какой-то образ. Наверное, это зависит не от нас.
Калашников: — Есть у нас какой-то образ?

— Не уверен. Но мне не кажется, что это плохо.
Грицкевич: Во всяком случае, ничего специального в этом смысле не создавалось.
Калашников: Мы есть мы. Нам бы не хотелось никем притворяться.

— Раз все равно об этом речь зашла — расскажите, чего вы слушаете.
Грицкевич: — Я Beirut слушаю последнее время очень много. Radiohead. Пи Джей Харви, хотя Ваня мне запрещает…
Калашников: — Мне просто казалось всегда, что на Надю очень сильно влияют другие музыканты. А особенно — женщины. А особенно — поющие. Так что я временно запретил ей слушать вообще женские голоса, чтобы у нее выкристаллизовалась своя какая-то манера.
Грицкевич: — Ну я, как русский человек, все пропускаю через себя. (Все смеются.)
Питкин: Black Angels. Black Mountain. WhoMadeWho. Sleepy Sun. Еще вот очень понравилась на Пичфорке совместная вещь The Field вместе с !!!.
Калашников: — Он же сейчас с группой выступает, и там есть человек из !!!, и они что-то вместе сделали. Я вообще понимаю, что для меня сейчас нет важнее музыканта, чем The Field. Мне кажется, он довел до совершенства и сэмплирование, которое на протяжении 20 лет развивалось, и вот эту монотонность. Еще минималистов сейчас слушаю — Стива Райха, Бернара Пармиджана, вот эту антологию из 11 дисков скачал сумасшедшую. Four Tet. Ну и так далее, вплоть до группы Alphaville.

— Традиционный опять же вопрос — а почему вы по-английски поете?
Калашников: — А какая разница? Мы выросли в стране, где большая часть музыки, на радио или еще где-то, была англоязычной. Я не понимаю, почему эта проблема вообще возникают.
Питкин: — Тут, может быть, проблема в том, что многие группы оперируют английским языком на уровне какой-нибудь подмосковной школы в городе Угличе. С русским говором.
Грицкевич: — Ну, Дима, мне приятно, что ты считаешь, что у меня нет акцента. (Смеются.)

— И все-таки — соло же Надя по-русски поет.
Калашников: — Скажи просто — я вздорная.
Грицкевич: — Я вздорная! (Смеется.) Нет, просто иногда на русском языке можно сказать какие-то вещи, которые на английском не скажешь. И наоборот.
Калашников: — На самом деле, для moremoney английский был сознательно выбран. Я помню, как мы сели и это решили. Потому что проще так.
Грицкевич: — Началось-то все как раз с песен на русском.
Калашников: — Да, вот «Как ты» — это из тех времен, когда мы пытались еще что-то на русском делать. Но результат был какой-то странный, адекватный.
Грицкевич: — Мне кажется, русский язык — он невеселый.
Калашников: — Ну и потом, к русскому языку у нас — у меня, у тебя — заведомо больше требований. Вот Дельфин — он почему классный? Потому что у него очень высокого уровня тексты.
Питкин: — По сути дела, чтобы делать музыку на русском, надо быть в первую очередь поэтом, а не вокальным каким-то гением. Русский язык славится своей поэзией и все такое прочее

— Ну а тот же «Аукцыон» ваш любимый?
Грицкевич: — Ну там язык — часть мелодии. Это как у Тома Йорка — слова, которые он использует, важны не столько в плане смысла, но и в плане того, как они звучат. И вот к этому как раз надо стремиться — слова адаптировать к музыке. А с русским тяжело. Есть какие-то слова, которые вообще невозможно спеть, чтобы идиотом себя не почувствовать. Ну там, «индустриализация».

— Так почему ж вы отдельно от группы все-таки на русском поете? Это как-то со звуком связано?
Грицкевич: — Ну потому что… душа просит! Наверное, да: moremoney — это более прозападная тема. Но на самом деле про то, что на русском, я даже еще не думала. Это как раз то, о чем Дима говорил — у меня нет в голове картинки, я не знаю, как я хотела бы это слышать.
Калашников: — Мы сейчас по сути на репетициях все это с нуля собираем.
Грицкевич: — Я вообще вижу этот сольный сет как пробный выстрел. Чтобы посмотреть, насколько это жизнеспособный материал, насколько его возможно самостоятельно выпускать в жизнь.

— То есть он тоже будет группой играться? Я думал, там специальная домашняя эстетика.
Грицкевич: — Да, конечно. Это не будет женщина с гитарой, ни в коем случае. У меня же даже с гитарой отношения не очень складываются. То, что есть, сыграно и записано с помощью компьютерных программ — я записываю по три, по четыре ноты и их накладываю друг на друга. А вообще мне довольно тяжело петь и играть одновременно. А что касается домашней эстетики — с ней есть проблема. Которая возникла, когда вы попросили сделать сольный сет. Мы же это вообще никогда не играли. И выходить как женщина с гитарой… Как-то это не очень внятно будет, мне кажется.
Калашников: — Хочется, чтобы это было на нормальных мощностях сделано. Красиво, метко, адекватно. Чтобы стрельнуло. Чтобы это был уже более-менее состоявшийся артист, у которого есть возможность пригласить людей, которые хорошо бы записали, хорошо бы свели, наверное, не в России. Чтобы качественно все было.
Питкин: — И это правильный подход. Потому что вот люди, которые говорят — мол, я музыку делаю для себя… Ну тогда сиди дома и слушай свои кассеты, диски или что у тебя там есть.
Грицкевич: — Я так и делаю.
Калашников: — И я так делаю! (Все смеются.)
Грицкевич: — И ты, Дима, тоже так делаешь. Это же нормально — ты делаешь музыку, которую ты сам хотел бы слушать.
Питкин: — Ну я же другое имел в виду. Все эти тирады на тему «мне все равно, что обо мне скажут» и так далее.

— То есть не все равно? Важна реакция?
Грицкевич: Конечно, важна. Мне кажется, в любой группе есть такой момент, когда ты только начинаешь, прислушиваешься к отзывам и думаешь — ага, может быть, что-то поменять. Правда, мы вот уже год играем, и когда сейчас кто-то говорит: ребята, вы говно… Ну, окей. Мы уже нашли какую-то точку, в которую уже будем бить независимо от того, кто что думает.

— Слушайте, а вы же с Ваней только в прошлом году закончили университет, журфак РУДН. И темы дипломов у вас какие-то неочевидные. Для вас образование вообще важно было?
Калашников: — Ну, меня всегда интересовала юриспруденция, потому я и писал по авторскому праву. Я хотел сначала на исторический поступать, потом на юридический, а в итоге пошел на журналистику. С дипломами мы оба припозднились — собственно, я до сих пор не защитился. Мы писали сами, практически без встреч с кураторами, поэтому на нас бочку очень катили. Плюс нас интересовали вещи, которые с журналистикой вообще по сути не связаны.
Грицкевич: — Да, мне пришлось постараться, чтобы мою тему связать с журналистикой.
Калашников: — Но это важно для меня, да. Не знаю, насколько Надьке важны проблемы фашизма. Это же очень скользкая тема, тем более в России. Я вообще не знаю, почему она ее выбрала.
Грицкевич: — Ой. Честно говоря, когда я взялась за эту тему, я вообще поняла, что, как мы вот сейчас говорили, в России очень гипертрофированные размеры все приобретает. Даже когда я защищала диплом… Ну, писала я про неонацизм в России — как он появился, какие формы может приобретать. И вот комиссия мне сказала — ну Надя, нет такого в России сейчас! Мы тебе не верим.

— Ничего себе. Странно для РУДН, где студентов регулярно за цвет кожи убивают.
Грицкевич: — Да, защита странная была. Переросла она в то, что я говорила — ребята, ну посмотрите вокруг-то.

— Я к чему — получается, что музыка для вас сейчас главное занятие в жизни? Или нет?
Грицкевич: Получается, да.
Питкин: Ну а как? По-другому уже не получится.
Грицкевич: Ну все. Дима крест на нас поставил. (Все смеются.)

Бонус-трек: еще одна уже обнародованная вещь moremoney, «Fatty». Завтра — полноценная премьера очень хорошей песни.

moremoney представляют свой первый альбом «Tricky», выпущенный на лейбле «Среда», в клубе Ikra в среду, 17 февраля, в 21.00, в рамках Среды Горбачева
специальное дополнение — Надежда Грицкевич-соло: первое живое выступление ever