С группой «Общежитие» мы встречались 22 апреля, в юбилей В. И. Ленина, в «Рюмочной» на Большой Никитской. В этом тянет усмотреть какой-нибудь символизм — впрочем, единственным следствием из этого символизма будет то, что та отдельная реальность, которую «Общежитие» пытаются создать в себе и вокруг себя, как будто сама конденсируется вокруг них. На самом деле, здесь уже упоминались разнообразные интервью, которые участники ансамбля в свое время давали — и которых было многовато даже не в плане количества, а в плане амбициозных заявлений, в них высказывавшихся. Поэтому я решил построить разговор от противного, предъявить участникам «Общежития» те претензии, которые предъявлялись им в длинных дискуссиях, и посмотреть, что они ответят. Вроде бы как-то получилось.

действующие лица:
Юрий Высоков (на фотографии — второй слева)
Сергей Разводов (на фотографии — третий слева)
Василий Филитов (на фотографии — крайний слева)
(поскольку название и идеология «Общежития» предполагает именно что общее житие, инструменты расписывать не буду)

— Как вы себя сейчас ощущаете — после всего, что было? В каком положении сейчас находится группа «Общежитие»?
Ю.В.: Нужно сказать, что у нас после последней акции, неудачной, выступления на «Степном волке» была огромная пауза, которая заканчивается только сейчас. Практически год. Конечно, мы отдавали себе отчет, что многое из происходящего неправильно. Вот если говорить о концертах — пожалуй, дело было в том, что мы не смотрели на себя со стороны. Мы самоуверенно перли с тем, что попадалось под руку, а современный мир — и он прав в этом — он не прощает такого. Необходимо смотреть на себя со стороны, такова боевая ситуация

— То есть? Что конкретно имеется в виду?
С. Р.: Мне кажется, что главная ошибка была чисто логическая — мы немножко заигрались в антураж и просто перестали музыкой заниматься, по большому счету. Я вообще вот что хотел бы сказать: историей группы можно пренебречь. Мы сейчас фактически начинаем с нуля. Потому что те действия, которые раньше были, они слишком локальны, они несопоставимы с нашими реальными желаниями. Мы думали, что все проще, — а теперь понятно, что сложнее. Что нужно терпеливее относиться к материалу.
Ю. В.: Все это выражалось — хотя, вероятно, другие участники группы этот мой треп не поддержат — в неприкрытом русском роке. Это же очень серьезный, больной вопрос. Понимаешь — если Шевчук detected, то это пиздец. И если ты хочешь бороться и жить в музыке, ты должен фильтровать базар, смотреть на себя со стороны, и в этом тоже заключается талант. Нам этого таланта не хватило. Но с другой стороны… Вот писали где-то, что эстетический вкус Лужкова воспитывался на фантиках от конфет, которые он на чердаке находил. В каком-то смысле, у меня то же самое — и никуда от этого детства не уйдешь. Оно сидит в тебе, и оно делает тебя изгоем. И это необходимо преодолевать. Но дело-то в том, что не один я такой — огромное количество людей в такой же ситуации существуют.

— С другой стороны, есть много групп, которые никак вообще с русским роком не связаны. Не знаю, moremoney, например.
С. Р.: Здесь имеются в виду даже не группы, а слушатели. Все равно генетически все это где-то записано. moremoney — они отталкиваются в каком-то смысле от обратного; ну — что это не русский рок.
Ю. В.: Русский рок объективно дискредитировал себя — в первую очередь, я считаю, морализаторством. Эти вот поучательства бесконечные — они, наверное, изначально были обречены на то, чтобы плохо кончиться. И сейчас, когда в мире по объективным причинам восторжествовал диалог, обязательный диалог на равных…
С. Р.: Юра, мне кажется, ты здесь заблуждаешься. Ситуация изменилась, потому что изменилась коммуникация. Мы вот недавно обсуждали такую тему: вот тот же БГ — он очень большой художник, но из всего, что он делал, по-настоящему широкой публике известно процента три. Какой-нибудь «Детский альбом», который он с Курехиным сделал, его никто вообще не слышал и не знает. Тогда просто коммуникация строилась по-другому — она была немножко более замкнутой. Если раньше у тебя были друзья и вы как бы были единым организмом, потому что постоянно находились в связи друг с другом, то сейчас этого организма нет — или, по крайней мере, его очень сложно создать. Сейчас все открыто. И поэтому получается, что те старые вещи, которые были сделаны вот так вот, с теплотой, из рук в руки передавались, — они не выдерживают открытого пространства. Их просто изнутри разрывает. Поэтому сейчас музыка должна быть более защищенной. А защищена она может быть либо маркетингом, какой-то внешней историей, — либо может быть очень крепкой изнутри, сама по себе. Мы столкнулись с тем, что наша единственная возможность — быть очень крепкими. И что раньше мы играли не в те игры. Не туда направляли энергию.
Ю. В.: По большому счету важно что? Мы низшие существа, мы говно на лопате. Но мы, как говорится в панковских песнях, смотрим на солнце. И стремимся из этого говна, праха восстать. Собственно, классическая русская ситуация.

— Так насколько вы специально себя в это говно загоняли? Все эти интервью громогласные, акции какие-то сомнительные — теперь вы считаете, что это неправильно было?
Ю. В.: Да нет, почему? Правильно. Просто у нас есть представление о том, какой может быть жизнь. Причем не в романтическом ключе, а вплоть до быта: как просыпаться, куда идти, как есть, как проводить выходные и так далее. И мы старались это представление всеми средствами выражать — и музыкальными, и немузыкальными. А сильные и слабые места любого манифеста, они известны вот уже сто лет как. И вот здесь я бы хотел перейти к определенной домашней заготовке, которую хотелось бы произнести. Мне кажется, что когда про нас говорят, рядом обычно возникает тема бунта. И понятно, что на данный момент бунт абсолютно дискредитирован. Все революции, политические и художественные, омещанились, огламурились — все они были обработаны жизнью и превратились в часть реальности. Но. На наш взгляд, вот этому всесильному веществу жизни — которое способно любого выскочку схватить, переварить и продолжить все в том же русле, как бы он ни хотел эту жизнь скрутить и сломать — вот ему следует в каком-то смысле служить, поклоняться. Силе жизни, мудрости жизни, глубине жизни, способности ее выстраивать какой-то порядок. Устройству вселенной. И наша музыка — это бунт, который все понимает. Понимает, что может проиграть, может быть втоптан в землю; она как солдат, который знает, что погибнет, как настоящий самурай, который умирает до начала сражения, и оттого идти в бой ему радостно. Мы знаем, что наш бунт может и победить — но даже после этого жизнь его все равно поглотит. Мы, можно сказать, играем, смотря на себя с точки зрения солнца. Нужно уважать жизнь и Бога в жизни. И это — радикальное заявление. Потому что огромное количество наших ровесников-музыкантов продолжают делать такой тупой бунт, который засчет драйва или еще чего-то подхватывается, апробируется жизнью, прекращается…

— Ну допустим — но как это с реальным результатом кореллирует? Вот есть группа Lumen, которая представляет собой тупой бунт и которую слушают тысячи, сотни тысяч человек. И есть вы, которых слушает 30.
Ю. В.: Конечно, нам то, о чем я говорю, выразить и донести до людей очень сложно. Так же как донести фильм Тарковского до аудитории сложнее, чем голливудский блокбастер. Но, во-первых, в этом смысл нашей жизни, потому что нам дана такая душа, такая поэзия, такая музыка. А во-вторых, мы же не довольствуемся этими 30-ю людьми, мы ищем. И потом — конечно, тупой бунт тоже нужен, очень нужен. Ну потому что — ну нельзя жопу системе подставлять! Нельзя!
С. Р.: Тут еще вот какая вещь есть. Мы когда начинали действовать, постоянно думали о том, что не только музыкой занимаемся. На самом деле, это была определенная практика. И она заключалась не в том, чтобы играть музыку как таковую — просто это оказалось той формой, в которой мы смогли. Мы хотели очень определенные идеи донести до тех, до кого они могли быть донесены. Эти идеи, на самом деле, довольно простые. Они заключаются в том, что, как сказать… человек противоречив. Его раздирает множество разных эмоций и импульсов. Но у него должен быть фундамент. И об этом фундаменте мы и хотели говорить.
Ю. В.: Да! Вот совершенно точно! Вот с этого момента, на самом деле, можно начинать расшифровывать. Корень, основа, фундамент — вот, пожалуй, этого нет у группы Lumen. И есть у нас. А что это такое — это очень просто: вот я смотрю на тебя и вижу, что ты укоренен. И, может быть, сейчас это не очень нужно для душевного и физического выживания, потому что — ну, реальность свободна, на улице все-таки никого не бьют, бомбы с неба не падают. Но в других условиях это было бы чрезвычайно востребовано. И ты бы выжил, а 20 человек не выжили. Но что тут важно — что реальность может в одночасье измениться, как сейчас в Киргизии: спокойно сходил в магазин, а тут уже врывается толпа, тебя громит и насилует. Впрочем, я не буду упирать на экзистенциализм, я этого не люблю — очень просто поставить человека перед лицом смерти и говорить: ну вот, ну вот. Гораздо сложнее говорить, когда никто его не ставит.
С. Р.: В этом, в том числе, эта самая проблема коммуникации — мысли, которые нам хочется сказать, они неудобные.
Ю. В.: При этом понятно, что мы тупо в сотый раз изобретаем велосипед. Потому что любое настоящее искусство, оно эту укоренненость имеет. Это сейчас, в момент достаточно мощного кризиса во всем, когда на 70 или на 90 процентов все происходящее — финтифлюшки, ризома, этот фундамент оказывается каким-то верхом новаторства. Вот знаешь… Каждый имеющий мальчик в школе пытался чем-то выделиться среди ровесников. А там же как принято считать: Толстой — хуйня для задротов, литература — хуйня, слушать родителей — хуйня; надо тусить, надо бухать! И я драйв находил в том, чтобы говорить, что Евангелие — это заебись, Толстой — это заебись, литература — это заебись. Причем именно на таком языке. И в каком-то смысле, это продолжается и по сей день.
С. Р.: Все это можно показать конкретно, на примере песен. Вот ты пишешь про нас — «экзистенциальный постпанк». Ну, постпанк — окей, пусть будет. Но «экзистенциальный» требует комментария. Вот есть песня «Здесь мы будем жить». Там речь о том, что есть мальчик и есть девочка, которые живут в неком своем мире, со своими тараканами. Она экзистенциальна, да: берется «я» и берется некое «вне меня». Но на самом деле, она мимикрирует пож экзистенциализм. Потому что в определенный момент эти мальчик и девочка, которые жили себе, вдруг по непонятной причине решают все бросить и уехать в ебеня. И начать жить там заново. То есть — случилось чудо между этим мальчиком и девочкой. Был экзистенциализм, и вдруг бах! — он растворился в нечто непонятное. И это ключ ко всем нашим песням. Вот, например, песня «Это» «СБПЧ-Оркестра» — она экзистенциальна в хорошем смысле, потому что она говорит о внутренней тайне человека. У нас — другое. Не внутреннее «это», а внешнее «нечто». Когда есть обычная жизнь с тараканами, и вдруг — она пропадает, случается чудо.
«Здесь мы будем жить»

— Ну хорошо. А вот была история с «Инди» — это же чистый бунт был, нет?
Ю. В.: Я могу сказать, что мы знали последствия, как пацан во дворе, когда идет кого-то пиздить, отдает себе отчет, что запросто драка может кончиться не в его пользу. Но по каким-то обстоятельствам и по каким-то принципам он решает все-таки напасть. Что и было сделано.
«Инди»

С. Р.: Это был просто бунт против индивидуализма. Была идея малых дел в тот момент, что нужно просто делать — неважно как. Тут есть важный бэкграунд, что у нас большое разочарование всегда вызывает то, что нет адекватных каналов для трансляции. Те, которые есть, очень хорошие, но они не туда выливаются — не знаю, как объяснить. Мы слишком для них неправильные — и это плохо, что мы через них транслируемся. Потому что люди, которые к ним подключены, им это и не нужно, они, может быть, выше нас и умней. Они все уже поняли про свою жизнь. И мы решили, что нужно просто дать по еблу этим каналам.
В. Ф.: Как у футуристов — пощечина общественному вкусу. Безусловно, творчество Хлебникова, да любого из футуристов, намного сложнее и глубже, чем пощечина общественному вкусу.
С. Р.: А то, что она по форме была неправильно сделана, — это да. То, что говно песня, ну это как бы очевидно (смеется). Никто из нас этого не отрицает. Но это был жест.
Ю. В.: Правильно кто-то сказал: есть нормальный тип песен — как у рэперов, когда одна тусовка другую опускает.
В. Ф.: Или как когда спартаковские болельщики пишут: «кони — лохи».
С. Р.: Мы сейчас играем с Ваней (барабанщик группы «Комба БАКХ» — Прим. ред.), и он нас многому учит. У него есть классная фраза, которую он обычно говорит во всех смыслах — «не ссы ничего». Мне кажется, это хорошо описывает ситуацию.

— Вот вы говорите: солнце, Бог, чудо. Ну, не будем лукавить, что кажется, что на вас сильно Летов повлиял и так далее. И при этом — вы сидите передо мной в костюмах. Вы работаете в офисе. Как это сочетается?
С. Р.: Летов, Летов, Летов… Мы с Димой (Меркуловым, басистом «Общежития» — Прим. ред.) недавно серьезно поговорили по этому поводу и поняли, что на самом деле никакой не Летов. То есть мы не так его слышали, как другие. Я был крайне удивлен, когда мне Юрий Сапрыкин писал, что Летов — это экзистенциальный поэт, условно говоря. Для меня это совсем другое было. И я сейчас понимаю, что я, возможно, его по-другому слушал. Со стороны феноменов, а не со стороны «винтовка — это праздник».

— Но костюмы-то все-таки?..
С. Р.: Есть служба. Вот как раньше говорили: не работа, а служба. И вот мы служим. Нужно научиться служить чему-то. Неважно даже, чему.
Ю. В.: В монастырях послушание — это зачастую не в последнюю очередь работа. Наш друг, кинорежиссер авангардный Коля Линьков, про хипповатого вида парней и девчонок говорил: «поработать бы тебе в „Ашане“ пару месяцев». Я считаю, что работать необходимо, и именно работать в офисе. Потому что гуляя где-то на лужайке, можно насочинять всего чего угодно. Но в данный момент будет иметь смысл только то откровение, только тот религиозный опыт, который тебе придет в офисе, среди всего этого.
С. Р.: Была у нас такая песня странная: «Аэропорт лучше, чем церковь». Вот она в каком-то смысле имела в виду, что современная община — это в каком-то смысле и есть офис. Он собирает людей хоть как-то.
Ю. В.: Не работать — это слишком просто.
В. Ф.: Поскольку нам приходится заниматься не-музыкой, если бы мы не пытались как-то осмыслить и что-то сделать с нашей работой, мы бы просто все сошли с ума. Кто-то бы спился, кто-то бы бросил все и стал обыкновенным потреблом. А так, раз такие условия — вот работая и это так ощущая, становится намного легче.
С. Р.: Хотя возможно, что когда мы поймем, что мы достаточно нормально пишем песни и играем, может быть, мы и рассмотрим другие варианты (смеется).

— А еще вы в компьютерные игры рубитесь все, так ведь?
Ю. В.: Ты не искушай, потому что сейчас будет на час.
С. Р.: Тут тоже есть идея, конечно. И идея в том, что нужно вживаться. Это же простые люди! Абсолютно нормальные ребята, которые рубятся в World of Warcraft. Им все похую. Здесь нет интеллектуальной составляющей, ты просто живешь — и не думаешь о том, что ты живешь.
В. Ф.: Концентрированное бытие.
С. Р.: Может быть, это неочевидная вещь, но для нас… Представь себе современного хипстера. Ну это же колоссально умный человек! Его можно назначать на пост в правительство, и он все сможет сделать, потому что он знает, как (смеется). А надо опрощаться! Мы тоже такие, слишком умные.

— Что вы сейчас думаете по поводу первого альбома? Это правильный ход был?
В. Ф.: Я считаю его гениальным. Но, может быть, опередившим свое время.
С. Р.: Дело такое, что этот первый альбом, на мой взгляд, он был правильный с точки зрения каналов. Мы на это не рассчитывали, но он был ебанутый — и поэтому он подходил под любые современные концепции. Потому что главное — это быть ебанутым.
Ю. В.: По-моему, неблагодарное это дело — рассуждать про каналы. Первый альбом был таким светлячком, которого подбираешь с травинки и несешь аккуратно, чтобы не уронить. Я считаю, что первый альбом был так же естественен, как событие в жизни человека. Как свадьба, как дружба, как, я не знаю, школа, в которой ты учишься. А дальше ты меняешь школу, или поступаешь, или в армию идешь… Этот альбом был воспринят, как интеллектуальный. А там ни хрена никакого интеллектуализма не было! Притом что это был, скажем, нойз, но это происходило точно также, как песню поет казак. И цитаты происходили, как бы невероятно это ни звучало, как песню поет казак — абсолютно неотрефлексированно. Эти фрагменты появились как? Потому что, когда я читал те книги, я схватил драйв, ничем не уступающий драйву от мелодии, от ритма, от песни. На самом деле, запись этого альбом по сути не отличается от ситуации, когда простые ребята собрались в гараже и записали рок-альбом. Мы его писали точно также — и нам было жутко обидно, что его воспринимают как интеллектуализм. И те отрицательные слова, которые мы в его адрес себе позволяем, — они не в адрес альбома, а в адрес слепка, который он оставил в головах людей. Но мы с этим живем, и мы никогда ни от одного слова на этом альбоме не откажемся.
«Башмачкин», трек с первого альбома «Общежития»

— А если говорить о втором альбоме — что изменилось?
Ю. В.: Песни, которые записаны на этом альбоме, игрались на концертах в течение 2-3-х лет — и в нашей среде стали бытом. И коль скоро нашей идеей фикс является постоянство — не пять минут слава и не пятьсот дней перемен, а, дерзнем сказать, вечность, — то абсолютно закономерной идеей было перенести этот быт на пластинку. Это то же самое, что я говорил про работу. Если песня способна заставить ангелов петь в твоей душе в офисе — все, задача выполнена. И потом, просто после записи нойзовых, шумовых, атмосферных треков было очень интересно — даже не интересно, а нужно было поработать с ритмом, с мелодией, с песней.

— А звук? Была какая-то специальная задача?
С. Р.: На самом деле, генеральная линия была — сделать его легким. Как мне представляется. Юра употребляет термин — «пушкинская легкость», я бы сказал тогда уж — гоголевская.
Ю. В.: Ну не знаю. Я думаю, что легкость — это альбом «Forever Changes» группы Love. Здесь не легкость. Здесь скорее — чтобы музыкальная ткань соответствовала стихиям. Конкретным природным стихиям. Когда мы сводили песню «Зерно», мы прямо обсуждали: здесь должен быть ветер. Сводили «Аксинью» — здесь вода. Сводили «Пейзаж» — здесь земля. Это без интеллектуализма, это простая вещь. Еще я вот что хочу сказать. Очень многое родилось из боли — и через моменты, когда через творческое усилие ты освобождался от этой боли. Я объяснял это на примере песни «Встать и отомстить»: это была ситуация (война в Грузии в августе 2008 — Прим. ред.), когда я был потрясен гибелью и разрушением Советского Союза. Потрясен трагедией огромного количества людей, потрясен колоссальным унижением — самым конкретным пацанским унижением. И от желания избыть это чувство, что-то с ним сделать возникла песня. И в других вещах тоже. Это основы бытия, к которым мы подходим через свой реальный жизненный опыт, переживания, слезы, страшные сны, офис — все, что угодно.
«Встать и отомстить»

— Раз уж зашла речь, давайте о политике. Вы же играли на акция Евразийского союза молодежи. Это для вас не провокация, это серьезно, я правильно понимаю?
С. Р.: А почему это воспринимается как некое преступление? Я про ЕСМ уже говорил и сейчас еще раз скажу. Там, во-первых, адекватные идеи, если на них посмотреть как следует. Во-вторых, адекватные люди. Ну да, они маргиналы — а хипстеры не маргиналы? И мы тоже местечковы и маргинальны как группа. Но — там есть интересные мысли, достойные того, чтоб их услышали. И наш опыт общения с ними — это как раз тот опыт, который может помочь нам преодолеть свою местечковость. Потому что если не мы — то никто. Если ты не начнешь правильно и грамотно это транслировать, то никто за тебя этого не сделает. Это вопрос работы. Идея евразийства глубже, чем ЕСМ, в 1500 миллиардов раз. Она придумана людьми, которых уважают все в русской культуре, которые являются столпами этой культуры в каком-то смысле. И в этом можно разобраться. Нужно разобраться. Почему бы нет?

— А посты в ЖЖ про «Единую Россию»?
Ю. В.: Тут я должен ответить за базар. Это был ответ на непонимание людьми того, что такое власть. Когда принимаются рассуждать о власти, о ситуациях, когда принимаются решения, от которых зависят судьбы миллионов, — и рассуждают, не вкладывая ни гроша чувства. Как в университете реферат пишут — а, сдеру здесь, там и выражу свою точку зрения. Они не вкладываются в это совершенно. Поэтому и оппозиция в говно — потому что она есть чисто интеллектуальный конструкт и не содержит в себе никакой жизни. Это уже, конечно, не разговор о музыке, но беда в том, что все проблемы действующей власти — это проблемы любого и каждого человека, который здесь и сейчас живет. Отчего говно? Оттого что человек неспособен, условно говоря, в выходные вместо того, чтобы лететь на частном самолете куда-нибудь во Францию, сесть и поработать, пообщаться с людьми, принять решение, создать план. И также любой простой обыватель — он тоже ничего не хочет делать сверх нормы в выходные. А если говорить о «Единой России» конкретно, то это просто часть механизма инерции, в который выродилась когда-то активная и драйвовая советская власть. Был переходный период, но элиты, которая могла бы его превратить в плюс, не появилось, — и все вернулось на круги своя. 90-е годы оказались просто рекламной паузой.

— Ну хорошо. Если заканчивать — вот вы в начале сказали, что ваше нынешнее положение не соответствует вашим настоящим желаниям. А что соответствует? Каковы эти желания?
Ю. В.: Мне кажется, все-таки не нужно об этом говорить, потому что разговор об этом нас ставит в унизительное положение. Потому что когда ты говоришь «я хочу чего-то», а потом возникает ситуация, которая 72-м шрифтом говорит, что ты этого не получил, — ты чувствуешь себя унизительно. И правильно, потому что не хрен лезть. Здесь нужно быть суеверным.
С. Р.: План простой — играть то, что мы сейчас можем сыграть. Я вот убедительно прошу всех прийти на концерт и послушать.
В. Ф.: На самом деле, говорить о конкретных музыкальных амбициях смысла нет. У нас есть цельная картина мира, каким он нам видится. И вот этом мире, который, как мы считаем, должен быть, и есть смысл говорить.

«Общежитие» представляют свой второй альбом «Зерно» на Среде Горбачева в ближайшую среду, 28 апреля, в клубе Ikra, в 21:00