Странное дело (впрочем, с этими все странно): притом что «Солнцецветы» со всеми своими бесчисленными проектами существуют на свете уже больше 15 лет, их сроду не спрашивали о том, как, зачем и почему они это делают (во всяком случае, мне ни одного разговора на эту тему найти не удалось). Так что нижеследующее интервью с Антоном Кривулей (он же — Стереочувак), соотцом, сооснователем и соидеологом «Солнцецветов», а также худруком ансамблей «Мох» и «Бэтманы большой Украины», которые и сыграют на ближайшей Среде, — это, можно сказать, премьера. В этой связи я постарался расспросить его обо всем; в этой связи получилось, по-моему, жутко интересно — но длинно: вешаю в выходные, чтобы нашлось время прочитать (мне кажется, оно того стоит).

И еще две ремарки. Первая — как я и говорил, с «Солнцецветами» все странно; вот и интервью Кривуля предпочел давать по почте, в нескольких раундах переписки — наверное, при чтении имеет смысл это иметь в виду. Вторая — вот буквально только что на сайте LookAtMe состоялась полноценная премьера альбома группы «Мох» «Миллиард желтых птиц», с которым Кривуля и едет в Москву. Альбом, по-моему, очень любопытный; более развернутое мнение последует — а пока, пожалуйста: вот саундтрек, под который можно нижеследующее читать.

— Как начинались «Солнцецветы»? Как складывалась их «биография»?
— В начале 90-х до Минска дошла волна панк-рока, и мы были целиком в этой пене, со всеми делами. Только мы принадлежали не к той породе панков, которые блюют в подьездах, а к той, представители которой учатся в художественных заведениях и носят (тогда носили, по крайней мере) вельветовые пиджаки. Тогда в Минске было три крутых панк-группы: «Зеленые мозги» (отменный хардкор в духе Bad Brains), «Король пчел» (там пел тот же самый Сергей Пукст) и мы. Мы все ошивались около художественного училища, которое было эпицентром дикости: там считалось нормальным ходить летом на занятия в пальто с оторванными рукавами и демонстративно, при дамах играть в игру «поймай ртом мой плевок».

— Вы тоже там учились?
— Лично я учился на архитектурном факультете политехнического института. Но все мои друзья учились в училище, и я все свободное время проводил там. Там учились Пукст и Терехов, который теперь колбасит клипы Ляпису Трубецкому. Там было много хороших девушек и проходили дичайшие дискотеки — быстрые танцы танцевали под Dead Kennedys, медленные под The Residents. Около училища на деревянной сцене проходили первые в городе панк-концерты.

— И с чего начиналась группа?
— Мы сначала назывались «Цветы» — про группу Намина не знали, а когда узнали, то приклеили «Солнце». Вообще, наше название было издевательским жестом, музыку мы играли очень жесткую и грязную и тщательно изображали из себя «плохих парней». Успешно выступали в Минске, очень часто концерты заканчивались скандалами с отключением электричества, пару раз даже приходилось быстро убегать.

— У вас на сайте висит запись концерта в питерском Tamtam — то есть вы и его успели застать?
— Даже дважды там играли, да. Там была выдающаяся история с ритм-секцией. Барабанщик Саша Суворовец (он же играл с Либерзоном из «Кассиопеи» в «Распилил и выбросил», это совершенно необычайная была группа — как «Кассиопея», умноженная на Naked City) попал перед самым концертом в милицию — прямо из клуба его забирал ОМОН, но он как-то с ними договорился, чтобы его отпустили на время; поэтому на той записи, что выложена на сайте, мы играем в полтора раза быстрее, чем обычно. Вообще, конечно, Tamtam был знаковым местом — первым на постсовке, где происходящее находилось в мировом культурном контексте (тут я кланяюсь воображаемому Севе Гаккелю). Но потом бесперспективность и тяжелые наркотики сделали свое черное дело — это поколение музыкантов тотально вымерло, за исключением единиц, включая нас. Тогда же мы успели тогда записать альбом «Период Солнечных Инкубаций», который исключительно для нас важен — все, что мы делаем сегодня прямиком вытекает из него.

— Вытекает — в каком смысле? Можете развернуть метафору?
— Я практически никогда не использую метафор. Под «вытекает» я имею в виду именно что вытекает: я физически ощущаю, как оно это альбомом. В ходе работы над этим альбомом я получил такой запредельный художественный опыт, что до сих пор хожу по тем путям, которые были там намечены. Мы тогда использовали свои собственные музыкальные термины. Скажем, «пурга» — это такое дезориентирующее звуковое мельтешение, «ломота» — очень громкая и максимально хаотичная текстура, ну и так далее. Мы тогда поймали какой-то поэтический футуристический флюид — и на альбоме эти идеи представлены в виде такого спрессованого брикета. Потом все они были развиты «Психоделической колбасой Солнцецветов», «Магнитом»; на новом альбоме «Мха» часть песен происходит с «Периода Солнечных Инкубаций». Это характерно для лично моего подхода к работе — я редко пишу абсолютно новые песни и темы, чаще продолжаю и развиваю старые. Я очень люблю случайные моменты в музыке и необязательные, лишние детали, я превращаю их в самодостаточные объекты. Для меня одна и та же песня, записанная в разное время, — это две разные песни.
«Солнцецветы» «Пурга»

— Что вообще такое «Солнцецветы» на данный момент? Кружок, тайное общество, творческое товарищество? Кто в них состоит?
— «Солнцецветы» сегодня — это облако мерцающего света. Или мутный сгусток ила на дне озера — как кому больше нравится. Нельзя сказать, что в них кто-то «состоит», как в обществе — это как туман, в который можно входить и из которого можно выходить. Я бы выразился понятнее, если бы это было возможно. Мы называем «Солнцецветы» художественной группой условно, чтобы хоть какие-то были координаты. Мы как-то решили не задумываться об этом вообще (решили конкретно я и Вова Агафонов), остальные очень обрадовались и поддержали эту идею. Я принял на себя обязанности административного обслуживания этого аморфного пространства и в меру сил этим занимаюсь.

— Ну а все-таки, если без метафор — кто входит в эту «художественную группу»? Откуда взялись эти люди?
— Это очень трудные вопросы, потому что относительно «Солнцецветов» термин «художественная группа» — это в куда большей степени метафора, чем слово «облако». И эту метафору сложно детализировать, не потеряв ее яркости и точности. Как я уже говорил, в 97-м мы с моим другом Вовой Агафоновым (поэт и философ, у которого никогда не было никаких документов; он жил у нас дома в городе Борисове, под Минском) решили не думать, что такое «Солнцецветы». Кроме того, мы решили включить в «Солнцецветы» сразу заочно всех людей, поэтому вопрос о членстве стал бессмысленным. Тогда мы выступали в виде спонтанного психоделического представления, смешивали даб, краутрок и панк, даже имели некоторый успех на клубной сцене. Выглядело это примерно так (кстати, человек в костюме — это Сергей Пукст, про него надо снимать отдельную передачу):

Репетировать было совершенно негде, системы репетиционных студий еще не было, и мы решили играть, полагаясь на интуицию и простейшие принципы типа блюзовой гаммы или мажорной пентатоники. Мы называли это «Психоделическая колбаса Солнцеветов». Большую роль играли внешние эффекты. Однажды во время выступления Пукст в белой рубашке и с большим ножом в руках вышел на авансцену — и воткнул нож в свой белый живот. Зал синхронно ахнул, полилась кровища, Пукст упал и долго под музыку уползал за кулисы (он использовал резиновый шарик с красной краской под рубашкой — дешевый трюк, но эффектный). Я это к тому, что для нас всегда важна в первую очередь атмосфера и эмоция — смысл же не имеет никакого значения. То, что мы делали тогда, целиком зависело от цепочки случайностей. С нами сотрудничала художница Ирина Малетина, которая снимала наши выступления на видео — благодаря ей сохранился цикл фильмов «Мистический футбол». Пару раз мы съездили в Петербург на SKIF. Все это продолжалось с 1997-го до 2000-го.

— Получается, изначально «Солнцецветы» были более-менее одной группой. Как получилось, что она разрослась в такое количество проектов?
Пришло новое тысячелетие, и стало ясно, что дальше так продолжать нельзя. Надо было найти новые формы существования. И группа, как нефть, разделилась на фракции по направлениям. Каждая занялась детализацией и разработкой основных «солнцецветовских» тем, похожих на риддимы в регги и дансхоле, — такие классические стандартные формы. Этих тем несколько. «Дождь», базирующийся на последовательности двух мажорных аккордов и особой гамме. «Носороги» — статичная тема на двоичном структурном компоненте. «Воздух» — тема на одинарном компоненте: из нее вытекает «Волшебная Одноклеточная Музыка».

— Человек, заходящий на ваш сайт, оказывается в каком-то непонятном огромном мире, в который даже закапываться боязно. Я не решался долгое время, во всяком случае. Что это все такое? «Скольжение», «погружение», «слежение»? Стихи, фотографии, «мистический футбол»? Как может выглядеть краткий путеводитель по миру «Солнцецветов»?
— То, что на нашем сайте все непонятно, это всецело моя вина — мне трудно, потому, что невозможно сконструировать схему облака, а в медиапространстве без схемы никак невозможно. Приходится выдумывать произвольные системы, которые не универсальны, но могут решать локальные задачи. Скольжение, погружение и слежение — это как раз они: три проекции этого облака, схемы для разной скорости и разной вовлеченности посетителя сайта (там же есть много материалов архивного чисто характера). Поверьте, мне как разработчику хотелось сделать прост — но не вышло. Просто это так, как сейчас временно устроилось — список альбомов, и все. Но это для юзеров с вовлеченностью на уровне плинтуса. А вообще, откровенно говоря, не надо ничего понимать — слушайте музыку, и все.

— Читая что ваши ответы, что ваши тексты, кажется, что ваша деятельность как-то пересекается с деятельностью и подходом московских концептуалистов. Насколько это уместное ощущение?
— Концептуалистский подход к творчеству, как я его понимаю, — это максимально удаленный от «Солнцецветов» подход. Концептуализм предполагает предельную дистанцию между произведением и автором — я же не разделяю жизнь и искусство вообще, я все проживаю. «Солнцецветы» и все их механизмы были придуманы исключительно в утилитарных целях — для удобства и для выживания. Ограничивать свою жизнь концепциями не хочется, точнее — у меня постоянно возникают новые, противоречащие друг другу концепции; отсюда — неопределенность и расплывчатость. В нашей деятельности для публики важны не условия создания, а результат. Конкретно звук, цвет, песня, слово — отдельно или вместе. А как, кто и зачем — это уже неважно. Для нас особо важен момент общения, обмена, какие-то базовые вещи.

— Музыка «Солнцецветов» вполне, кажется, подходит под определение «психоделическая», вы сами это слово тоже употребляете. Важны ли для вас какие-то такие вещи, изменение сознания и прочее?
— Я прежде всего художник, искусство для меня — это и наркотик, и религия. Людей под опиатами я не выношу, психоделические наркотики меня лично мало интересуют, не рискну утверждать за всех остальных. У Вовы Агафонова была по этому поводу формула: «вещество не влияет на существо, но я не против вещества, если оно по существу». Мы иногда метим наши записи тегом «психоделия», но это обусловлено коммуникационной необходимостью: если мы скажем, например, «тихое шевеление», то, боюсь, никто, кроме нас этого не поймет. То есть это психоделия в том смысле, что эта музыка изменяет сознание, она вырывает слушателя из привычного течения жизни. Но это свойство любой хорошей музыки.

— «Солнцецветы» существуют больше десяти лет — но ни одного с вами интервью я, например, в интернете не нашел. Это потому что вы специально делаете такой закрытый мир, собственную непроницаемую реальность?
— По отношению к белорусскому музыкальному медиапространству мы живем в параллельной реальности — они, по-видимому, не подозревают, что мы существуем у них под носом. У нас разные скорости. То есть у нас были периоды определенной популярности: мы были известны как панк-группа, потом — как страшно наркоманский анархо-бедлам (это наша ипостась до сих пор кому-то мерещится), потом нас пытались втянуть в регги-субкультуру, но мы отбились. Но в какой-то момент мы стали существовать вне какого-либо культурного контекста вообще. Есть люди, которые совпадают с нами по скорости, и тогда — «бац», и все понятно.

— А как это выглядело — когда вы были популярны?
— Было несколько радикально разных периодов. Первый — когда мы условно находились в панк-субкультуре, где популярность обусловлена в основном тем, насколько ты соответствуешь требуемому шаблону. При этом мы как-то старались балансировать, чтобы делать что-то, соответствующее нашим художественным устремлениям. Пиком этого синтеза стал «Период солнечных инкубаций» — после чего в этом направлении хода уже не было.
Потом появилась «Психоделическая колбаса «Солнцецветов» — с 20 музыкантами на сцене, поголовно удолбанными грибами, и полным клубом таких же зрителей. Некоторое время это все было живым, мы делали локальные революции, проводили самые посещаемые концерты в городе, порой нам казалось, что мы можем сдвигать нашей музыкой земную ось. Для многих людей того поколения «Солнцецветы» — это группа тотального психоделического безумия.
Ну а в 2000-х возникла новая система с разделенными фракциями, и мы работали в основном в научном направлении, разрабатывали основы для этих проектов. В 2000-х годах музыканту стало мало просто играть музыку, появилась жизненная необходимость заниматься промоушном, а мы долгое время этот момент игнорировали целиком и полностью. Как результат — люди, заходящие к нам на сайт, чувствуют себя археологами.

— Какова система разделения на «фракции»?
— Все это разделение обусловлено исключительно проблемами практическими, проблемами выживания. Возьмем условную рок-группу «Аквариум», например. Сделаем вид, что она условна. «Аквариум» работает и прет вверх — уже настал 1986-й год, пик. И бац — из группы вылетают все корневые участники, кроме одного, который продолжает выступать под тем же названием. Остальные скромно идут домой. Чтобы избежать подобного конфликта, а также создать возможность разновекторного развития и была внедрена эта система. В маркетинге это называется «зонтик». Любой человек может создать свой проект в общем поле.

— Честно говоря, я не понял, что этот тезис означает на практике. Что одна группа «Солнцецветы» не могла бы играть и то, что играют «В.О.М.», и то, что играет «Мох»?
— Я имел в виду, что таким образом мы освобождаемся от зависимости от определенного жесткого образа и состава — а это в условиях меняющейся постоянно жизни является непременным фактором выживания. И потом — невозможно же публике, которая придет слушать «Мох», играть «В.О.М.»: это вещи для разных людей и для разных случаев.

— Эти два конкретных проекта, с которыми вы сейчас едете в Москву, — откуда они взялись, в чем их идея?
— «Бэтманы Большой Украины» (это специально уебищное имя — плевок в адрес тех, кто выбирает музыку по названию) создавались под влиянием американской поп-музыки 60-х, проектов Фила Спектора и Motown: мы все премся от этой музыки, отсюда инструментарий и подход. Фил Спектор — это бог поп-лоу-фая, он записывал свою музыку слоями в моно до полного неразличения инструментов, почти как Ариэль Пинк. Я тащусь от его экстатического повисшего в воздухе звука. Отсюда и взялись «Бэтманы». «Мох» же возник, когда мы с Пукстом делали музыку для фильма ужасов. Мы пытались прогнуться под эту специфическую стилистику, и в некоторый момент я подумал, что если уж прогибаться, то в какую-нибудь приятную сторону — и решил заняться синтипопом. При этом синтипоп в его натуральном виде я ненавижу до боли в суставах, но я заметил интересный эффект: меня завораживает звук синтипопа, когда он звучит опосредованно — из окна проезжающей машины, из-за стены, по телевизору в соседней комнате. Это интересный психологический эффект — и я решил попробовать с этим работать, смешивать синтипоп с эмбиентом и лоу-фаем. И попал в волну. В целом «Мох» — это проект альтернативной поп-музыки. Определение глуповатое, но она действительно альтернативна существующей поп-культуре. Я пытаюсь как-то искать новые способы существования в среде, отсюда и ориентация на обстановку. Хорошо усыпить слушателя, дать ему что-то знакомое, чтобы он расслабился — а потом как врезать внезапно под дых! Это моя любимая тактика, и у меня уже было из-за этого куча проблем…

— То есть? Каких проблем?
— Несколько раз меня пытались побить во время концерта. Промоутеры клубов боялись связываться с «Солнцецветами» из-за полной непредсказуемости происходящего. У публики есть всегда определенные ложные ожидания — а мне всегда хочется их поломать.

— А что вы все-таки имеете в виду под «альтернативной» в данном случае? «Мох» же контекстуально при этом все равно вне поп-музыки.
— Я культивирую поп-музыку своей мечты — ту, которую я бы хотел сам слышать отовсюду: по радио, по телеку, в метро и так далее. «Мох» — это примирение попсы и непопсы, например. И оказывается, что это поп-музыка не только моей мечты. И появляется хороший шанс эту мечту осуществить. Тем более что одну мечту, про «Волшебную Одноклеточную Музыку», мы уже осуществили с размахом.

— То есть всерьез имеется в виду в поп-культуру внедриться? Вы отдаете себе отчет, что это, скорее всего, все-таки невозможно?
— Я отдаю себе отчет в том, что возможно все, включая невозможное.

— Какова функция текстов песен «Моха» и «Бэтманов»? Это такой нарочитый абсурд, замаскированный под что-то значащее?
— Мой любимый поэт — Александр Введенский. Они (обэриуты) отрицали символ и метафору: если чайник летит по небу — это значит, что чайник летит по небу, и ничего более. Примерно та же и у меня. Мои тексты ни на что не ссылаются и ничего не рассказывают — они означают ровно сами себя. Но за этими словами стоят сущности, как и за нашей музыкой. И я предлагаю слушателю контакт с этими сущностями. Кажется, что это бред — но, на самом деле, очень серьезный, смертельно серьезный.

— Если смотреть из Москвы, кажется, что в Белоруссии в последние годы вдруг народилась масса интересных и ни на что не похожих групп. Ну понятно — «Кассиопея», «Петля пристрастия», Portmone, Пукст, «Солнцецветы», опять же, и так далее. Насколько действительно существует такое движение? Вправду ли в Белоруссии есть «нечто», что определяет эту удивительную странность происходящих оттуда музыкантов?
— Минск — однозначно уникальное место в культурном смысле, это факт. Наш бывший менеджер Лена Носова все время повторяет, что Минск — это второй Манчестер, но я что-то пока не уверен в этом (может, я просто редко выхожу гулять). Минск находится в зоне оккупации зомби, все хорошее происходит под покровом. Что касается движения, то все перечисленные музыканты имеют какое-либо отношение к «Солнцецветам», а Пукст — так вообще один из наших главных чуваков. Но насчет заметили — это да: все эти группы очень старые, возможно, они просто занялись продвижением в России; отсюда и эффект «белорусского вторжения».

— Что вы имеете в виду, когда говорите об «оккупации зомби»? Авторитарное государство — оно кажется изнутри таким же, каким рисуется извне?
— Я не перевариваю стиль белорусского государства — они чужие в моем городе. Лукашенко — злобный диктатор, Беларусь — авторитарная страна: это не рисуется извне, это чувствует каждый, кто тут живет и умеет чувствовать. Только зомби ничего не чувствуют. Как и в любом городе, в Минске есть своя индивидуальность; в нем мало свободы и мало жизни — поэтому везде чисто.

— У «Солнцецветов» же очень много музыки издано, прямо-таки чудовищно много. Откуда ее столько? Что это все такое?
— Записанной музыки у нас много, но не больше, чем у любой экспериментальной группы — возьмите, например, AMM, или Jackie-O Motherfucker, или Vibracathedral Orchestra. «Волшебную Одноклеточную Музыку» в идеале вообще надо транслировать по радио непрерывной живой колбасой. Есть разные направления: есть поп — «Бэтманы большой Украины», «Мох», отчасти «Симптом погремушки»; есть инструментальный кроссовер — «Магнит Солнцецветов»; есть радикальная анархо-шумовая музыка — «Блокнот Тигра» и тот же «Симптом Погремушки»; есть многоликий концептуальный проект «Волшебная Одноклеточная Музыка»; есть научно-юмористический проект «Сибариты». За всем этим стоят разные люди и разные идеи. Все эти проекты живут, что-то создают, но мы стараемся вести аккуратную политику и выпускать широко только самые важные записи.

— Что в данном случае значит «самые важные записи»? Как определяется важность в случае, допустим, «В.О.М.», если это все более-менее одна нота?
— У «В.О.М.» все альбомы очень разные, они отличаются друга от друга принципиально. Сказать, что они одинаковые, — это то же самое, что сказать, что брат и сестра — один человек. Нота — это абстрактное понятие, оно принадлежит другому музыкальному языку, В реальной музыке физически нет нот, а есть звук. Тут мы полностью смыкаемся с современными академическими композиторами, которые подошли к этому со своей стороны. У «В.О.М.» есть куча записей, которые лежат у меня на дисках, и я их даже не свожу, потому что они мне не интересны. Но бывает, что нечто особенное происходит — и получаются уникальные, не похожие ни на что вещи. Мы стараемся записываться, когда накапливается какой-то багаж новых ощущений и подходов.

— А какова механика создания такой музыки? Это чистая импровизация, которой предшествует идея? Или идеи нет?
— В «В.О.М.» нет никакой импровизации — это чистая технология. Есть правила, есть шаблоны, есть настроение, внешние условия и случай — они-то и определяют результат.

— Откуда взялись эти правила?
— Из темы «Воздух», о которой я говорил раньше. Никто не верил поначалу, что реально играть работающую на слушателя музыку на основе этой теории, тем более с помощью рок-группы. Сначала ничего не и получалось — трудно убедить себя, что можно играть музыку на одной ноте, но потом все внезапно как-то раскрылось, и мы обалдели. Оказалось, что в этой музыке заключается небывалая для рока динамическая широта. Возникла идея создания всемирной сцены для этой музыки — такой музыкальной франшизы. Нам хотелось, чтобы во всем мире были «В.О.М.«-группы, чтобы мы ездили друг к другу в гости, вместе играли и обменивались опытом. Но все это казалось тогда полной утопией. Мы вообще не были уверены, что это можно играть на публику — но когда записали первый альбом «В.О.М.» «Весна света», он неожиданно получился хорошим, чем мы были очень озадачены. Потом были первые выступления, поездка на SKIF. А потом как-то получилось, что в Минске стало три разные «В.О.М.»-группы, в Москве появилась пресловутая «В.О.М.»-4, в которой играл я (я жил тогда в Москве), появились «В.О.М.»-музыканты в Петербурге, с которыми мы там выступали вместе — Макс Bimka, Леша Ставицкий (Боровик Ералаш). Потом еще и Дамо Судзуки возник, с которым мы дали серию «В.О.М.«-концертов в разных городах.

— Эта теория — что она имеет в виду? Это такая радикализация построка или краутрока?
— «Волшебная Одноклеточная Музыка» — это не построк и не краутрок. «Волшебная Одноклеточная Музыка» — это абстрактная идея об абсолютно статичной в плане темы музыки. Ее воплощение с помощью рок-ансамбля вызывает у некоторых ассоциации с пост-роком, трансом или чем-то еще — но то, что она плоская, как исландская тундра, не делает ее построком. Она сносит башню, но это побочный эффект, а не самоцель. Ее фокус состоит в том, что звук, взаимодействуя с ухом и мозгом, создает тематичность там, где ее нет. Человек, который слушает эту музыку не как построк, начинает слышать музыку в другом масштабе — эта музыка становится вполне себе тематичной и драматичной на микро-(интерференция обертонов) и макро-(протяженная динамика) уровнях. И когда мы поехали в тур с Дамо Сузуки, мы, конечно, пошли на определенный эстетический компромисс. Краутрок имеет другую природу. Самое родное и близкое «Волшебной Одноклеточной Музыке» музыкальное явление — это ноу-вейв. Вот пару лет назад мы выступали в Москве в составе проекта Риса Четэма — и оказалось, что он использует очень похожую минималистическую технику, немного более отстраненную.

— А какова вообще в вашем случае система отношений между идеей и музыкой? Идея первична?
— Идея для нас — это не текст, который слушатель должен прочитать, это практические условия проведения какого-то мероприятия, концерта, записи. Есть, например, альбом Сибаритов «Удивительное падение с велосипеда во сне»: он записан по формальной схеме альбома «Paranoid» Black Sabbath. Длительность, порядок композиций, ритмический рисунок, темп и мелодические линии взяты оттуда — только партии инструментов функционально перепутаны. Это была формальная схема, по которой мы работали, которая дала нам структуру и определенный кураж с юмористическим оттенком. Другое дело, что эту формальную схему мы наполнили совсем другим содержанием, никак не связанным с концепцией. То есть мы даже не собирались никому про эту схему с «Paranoid» рассказывать — это вопрос технологии. Важно, что получилась красивая лиричная музыка, необычная, звучащая интригующе.
«Сибариты» «Могущество механики»

— Раз уж зашла речь о Black Sabbath — что вы слушаете, что сформировало ваш слушательский опыт?
— Я слушаю очень всякую музыку, я меломан с детства. Лет с 12 я собирал пластинки, тратил на них все деньги, которые родители давали мне на обеды. Сначала это были группы 60-х — The Beatles, T.Rex, Боуи, Love, Captain Beefheart. Потом классе в восьмом я подсел на чикагский блюз, потом — на панк-рок: Buzzcocks, Sex Pistols, Bad Brains. Потом — весь постпанк, особенно — Echo & the Bunnymen, XTC, Television. Потом Sonic Youth (оголтелый русский пират Тропилло выпустил их пластинку году в 91-м). Потом группой номер один для меня были Butthole Surfers, а параллельно я слушал симфоническую музыку и джаз. Потом я подсел на Beach Boys, потом на Motown и он меня не отпускает до сих пор. Музыку 90-х годов я скопом не люблю, за редким исключением (лейбл Matador, ранний построк, джангл). Наоборот, с 2000-ми я музыкально очень дружу, осебенно люблю Stones Throw и Anticon — ну и Animal Collective, конечно, великая группа. Из последних меня удивительно вштырили The Drums (то есть ничуть не удивительно, ведь они слушают того же Фила Спектора). Ну и чиллвейв и разная современная электронщина, особенно экстатическая и раздолбанная, мне тоже нравятся.

— А в какой вообще момент вы про себя поняли, что хотите играть музыку?
— У меня был бобинный магнитофон, на который я научился записывать наложениями — и лет с 13-ти я записывал авангардные альбомы в духе Дэрека Бэйли, как я сейчас могу судить (намного хуже, конечно). Потом я все эти бобины выкинул и не жалею об этом ничуть. А потом, лет в 16, я решил собрать группу — просто чтобы изучить способы взаимодействия музыкантов. Мне, например, было совершенно непонятно, зачем в группе бас-гитара. Ну вот до сих пор и изучаю.

— Я неоднократно наблюдал, что каждый свой альбом вы выкладываете во всех сообществах, в которых только можно. И участники Солнцецветов нередко довольно агрессивно себя ведут в интернет-дискуссиях…
— Это тоже был такой эксперимент. Мы начали гигантскую серию записей «Волшебной Одноклеточной Музыки» и решили постить это везде, где только можно, и смотреть, что будет. Некоторые были очень недовольны, писали что-то про «ебланов», «мудаков» и так далее. Мы же веселились от души. У нас есть такой человек — Моночувак, его полный титул звучит как «Моночувак, Беспощадный и Безвозмездный». Его амплуа — злобный едкий умник. И он всем желающим отвечал на письма и вопросы. Пообещал Маркову из клуба «Дом» «спалить их этно-притон». Это было очень весело. Самое интересное, что недовольных было намного меньше, чем тех, кто регулярно за этим следил и качал. Мы таким образом приобрели довольно широкую известность и со многими, кто нас страшно ругал, впоследствии подружились.

— ..но насколько вы вообще серьезно относитесь к своей музыке? В некоторых ваших репликах, кажется, сквозит такая позиция обиженного-непонятого-художника.
— Мне действительно трудно донести некоторые важные вещи до людей. Позволить себе гордое молчание я не могу, поэтому приходится сердиться и опять объяснять. Мне чрезвычайно важно знать, что моя музыка работает. Я могу поступать сотней различных способов, но я буду поступать таким образом, чтобы это вызывало резонанс.

— Чувствуете ли вы себя хоть сколько-нибудь в контексте «новой русской музыки»? Насколько обоснован этот конструкт, на ваш взгляд; почему произошел этот взрыв?
— Я ощущаю полную синхронность в общемировом контексте, и российский тут уже частный случай. Мне трудно говорить про взрыв: раньше, в 90-е, мы были совсем чужими среди динозавров в коже, а теперь дружим с Галей Чикис. Мне кажется, русские музыканты наконец избавились от комплекса неполноценности, они чистосердечно голосуют за «русский рок», в них нет стыда за его недостатки. В начале 90-х вся новая «тамтамовская» волна отталкивалась от полного отрицания русского рока, «ДДТ» и «Кино» были синонимами дурного вкуса и плохого образования. А в таком отрицании заложена ущемленность, не позволяющая свободно развиваться. И по-моему, ваш опрос, показал, что это уже прошло. Меняется общество, оно меняет свою структуру радикально, нужны новые методы жизни и творчества, и новые группы очень смело бросаются решать эти новые задачи. И мы тоже туда же ломимся.

— Какие перемены вы имеете в виду?
— Человек перестает быть так сильно привязан к телу и к другим людям, как хотя бы 10 лет наза. Отсюда растущая детскость и субтильность. Он становится компонентом в обществе как сети — и эта сеть занимает в жизни человека место, которое раньше занимали его ближние. Утрачиваются стандартные функции человека — это неестественно и ведет к разочарованности и одержимости. Надо научиться как-то с этим жить, не выпадая из социума и не становясь его рабом. Я стараюсь жить нормальной человеческой жизнью, как жили люди 500 лет назад. У меня жена, четверо детей, дом и все дела. Но при этом я хочу пользоваться преимуществами современного мира, я не хочу остаться в прошлом. Я хочу испытать новый мир на своей шкуре и понять, что к чему.

Удивительного человека, который написал и произнес все эти слова, можно будет увидеть и услышать живьем уже совсем скоро.
«Мох» и «Бэтманы большой Украины»: первый концерт в Москве и презентация альбома «Миллиард желтых птиц»: в среду, 17 ноября, в 21.00, в China-Town-cafe в рамках «Среды Горбачева».
ВНИМАНИЕ! Ближайшая «Среда Горбачева» пройдет в China-Town-cafe.