Елена Насибуллина для Афиши

Предуведомление к интервью с Галей Чикис: так уж вышло, что за пару дней до нашего разговора — и за неделю до концерта на Среде Горбачева — о своем уходе из группы объявил Александр Дубровин, гитарист Chikiss и 188910, с которым Галя делала все свои записи за последние пять лет. Поскольку Галя в интервью не раз об этом событии упоминает, я решил, что надо об этом сообщить — ну и вообще было бы странно умалчивать. Еще есть надежда, что в «Икре» Александр все-таки сыграет, но в любом случае концерт этот будет этапным еще и вот в таком грустном смысле. Впрочем, быть может, в этом тоже есть та самая судьбоносность, о которой Галя упоминает, говоря о своей творческой биографии. А интервью — вот.

— Если смотреть из Москвы, кажется, что у нас куча хороших молодых групп — но они как-то разобщены, а у вас в Петербурге наоборот — есть очень крепкое сообщество единомышленников, собравшееся вокруг «Елочных игрушек», которые все дружат и как-то друг друга поддерживают. Это действительно так?
— Да, конечно. Я бы даже сказала, что это не только питерские люди, тут территориальный признак не очень важен. Сережа Галун вот, я считаю, абсолютно наш человек. «Кассиопея» — наши люди. То есть важно, что люди просто в гармонии находятся и тянутся друг к другу даже на расстоянии. Я вот выложила в ЖЖ фотографию после концерта в «Цоколе», которую мне спонтанно пришло в голову сделать, — там почти все наши есть, только Сеня не попал, убежал. И «Игрушки» — ну вы знаете, как они работают: вытаскивают откуда-то аутсайдеров, у которых дар есть, и таким образом и им помогают, и себе.

участники групп Chikiss, Самое простое большое число, Елочные игрушки, Кассиопея и Padla Bear Outfit в гримерке клуба Цоколь. фотография Антона Михайловского

— А вы в какой момент в эту компанию влились?
— В 2005-м — тогда я начала со всеми знакомиться. Тогда вышли «Психохирурги», первый альбом 2H Company, и на меня очень сильно подействовал — мне показалось, что это что-то совершенно новое. Меня, в принципе, к этой компании всегда тянуло — еще когда я жила в Белоруссии, я много слышала о лейбле «Чебурек»; потом, когда приехала сюда, ходила на всякие фестивали, смотрела и думала — ох, какие же клевые люди. Но я совершенно не предполагала, что так тесно в их сообщество вольюсь. У меня не было группы, не было никаких особых амбиций, я не могла никак найти людей, близких по духу — они встретились позже, случайно и не в Питере. Вообще, я все это ощущаю, как очень судьбоносную историю. Я просто стокнулась где-то с Мишами, Феничевым и Ильиным, и дала им диск, который мы с гитаристом Сашей записали, с песнями под синтезатор, гитару и шумы — «Девочку с земли». Просто подарила в знак признательности за «Психохирургов». А он попал к «Игрушкам». А они сразу сделали нам концерт — и рассказали про нас владельцу «Чебурека» Андрею Мухоморову. А он позвал нас на фестиваль Plug’n’Play. Вот так эта история с Chikiss и завертелась — притом что это изначально же вообще сайд-проект был, побочный эффект от моего попадания в Приморск в компанию 188910.

— Но переехали-то вы в Питер раньше, я так понимаю, еще до 2005-го?
— Да-да, за два года до этого — буквально приехала потусоваться на пару выходных. Я до этого два чудесных года провела в Минске, но моя первая любовь уехала в Китай (я еще песню написала — «Я хочу в Китай»), и я просто там не могла оставаться, поехала развеяться. И на второй день познакомилась с барабанщиком моей первой группы, Nervenklinik. Просто пришла к ним на точку в гости, они даже не знали, что я на пианино играю. А был мой день рождения, ну и что-то мы разошлись, я села поиграть, тут же подключились барабанщик с гитаристом — это вообще был мой первый опыт, как сказать… коллективного музицирования. И тогда мне Саша и говорит: а давай ты останешься, и мы группу сделаем. И я осталась. И мы записали альбом, в котором очень отражается то, что происходило на тот момент в моей жизни. Тогда ведь вообще — ух что происходило! Я первый раз очутилась в другом городе, тем более таком крутом; интересно было безумно. У них была такая точка странная, там все было красное, флаг «Химеры» висел над барабанной установкой — и там я первый раз увидела ревербератор. И как-то раз шел дождь, и барабанщик выкинул микрофон в окно, включил мониторы, выключил свет и пропустил дождь через ревербераторы. И мы сидели и слушали, как он там гулял в этих эффектах. Это было одно из самых моих сильных потрясений в жизни, в смысле переживания звука. Но, на самом деле, я тогда все равно не думала, что здесь останусь. И уж тем более — что музыкой заниматься буду.

— То есть вы прямо тогда и песни писать начали?
— Нет-нет, я всегда писала очень много песен, дома, на пианино. Но я писала их для себя и никому не показывала — я думала, что вообще на свете очень много девушек, которые сидят и песни на пианино сочиняют. То есть я ощущала песни как какое-то отражение души моей, но никогда не мечтала о больших целях; какой-то потенциал я в себе начала наблюдать, уже когда сюда переехала. Тут одно за другим потянулось — говорю же, судьбоносное стечение обстоятельств.

— А как 188910 потянулись? Это было уже после Nervenklinik?
— Ну да. С Nervenklinik я не смогла долго оставаться — они были слишком деструктивные. Ну и потом… Мне нравился такой чистый экспрессивный проект — рояль, барабаны и голос. Я тогда еще не слышала The Dresden Dolls, но потом, когда услышала, поняла, что к чему-то такому могли бы мы прийти, если бы остались вместе. Но барабанщик все время говорил: мол, надо воплощать в жизнь идеи «Поп-механики»; даже те, кто ничего не умеет, пусть подключаются и играют, кто на чем — на сушилке для белья, на дудках, на валторнах. Мы начали спорить, и я сказала — давай лучше отдельно у тебя будет группа. Я несколько лет вообще ничем не занималась — подрабатывала только, училась, но уехать я уже психологически отсюда не могла. А потом мне позвонил мой бывший барабанщик и сказал: давай по старинке сыграем на одном фестивале в Выборге. И вот там я встретила двух этих товарищей из 188910, и мы переместились в Приморск, где все и случилось.

— То есть группа уже была с этим названием?
— Да-да. У них там было такое лютеранское техно на берегу залива. Приморск вообще очень красивый город, и вот там в бывшей церкви, прямо под шпилем, была репетиционная точка с нарисованным на стене календарем майя. Я начала к ним ездить зимой — было дико холодно, я постоянно что-нибудь себе отмораживала, говорила, что ноги моей в этом Приморске больше не будет — а потом снова ехала (смеется). И так каждую неделю. Ну и там в основном всякие импровизации происходили; вплоть до того, что там стоял бобинный магнитофон, на котором мы скрэтчили Джима Морриссона. Очень здорово. А потом, после репетиций, у гитариста в коттедже, где стояли кассетная дека и ревербераторы, мы потихоньку играли мои песни. Как-то раз записали на кассету — и вот она-то к «Игрушкам» и попала.

— А как вы разграничиваете для себя 188910 и Chikiss?
— Тут разные изначально были задачи. 188910 — это такой дэнс, для тела. Для души тоже, но вообще это инструментальная танцевальная музыка, там вокал постольку поскольку — вокализы, выкрики на каком-то тарабарском языке. А Chikiss — это мои песни, на русском , с каким-то определенным смыслом. 188910 — мужское начало, Chikiss — женское, и мы развивали это параллельно.

— У вас же странно получается: куча музыки, по идее, даже записей много — а издан только один альбом, и тот на сетевом лейбле. Как так?
— Для записи альбома 188910 мы просто не организовались. Там все на равных, и не было человека, который бы сказал: все, садимся и пишемся. Вот сейчас начали — но гитарист ушел; слава богу, свои партии записать успел. А Chikiss… Понимаете, получается, что я лидер группы — но в то же время сама себе и менеджер, и бухгалтер, и так далее. И это тяжело. Не знаю… Кто-то говорил — музыка хорошая, но слишком лоу-фай. Хотя я никогда ничего не рассылала — просто дарила диски тем, кто хотел, сама оформляла от руки. До альбома, получается, мы созрели только сейчас — и слава богу.

— То есть вы считаете, что «Медленно» — это ваш первый альбом?
—Я считаю, что это первая цельная, продуманная от и до, выстроенная концептуально и драматургически работа. К которой я готовилась все эти годы. То есть — я наконец высказалась. Все эти годы что-то настаивалось, и хорошо, что все дозрело до такого состояния — может быть, поэтому людям и нравится.

— «Медленно» же совсем иначе звучит, чем все предыдущие записи.
— Потому что все предыдущие — домашние. Это во-первых, а во-вторых — мы все, когда познакомились, были на волне такой электронной музыки. Warp слушали, Mute, Shitkatapult. А потом в какой-то момент с этой электронной музыкой стало… Ну не то что все понятно — просто я почувствовала, что эта волна меняется в более живую сторону. И вышел вот такой альбом. Тем более, на «Мелодии» нойзить совсем не хотелось — хотелось как-то к материалу подойти со стороны традиции.

— А как вы вообще попали на «Мелодию»?
— Ой, это долгая история. Пару лет назад я впервые услышала «У тебя такие глаза» Кристаллинской, мне ужасно понравилось, и я написала об этом ЖЖ. А Захар Май — вы же знаете его? — всю эту советскую эстраду очень любит; мы начали с ним общаться по поводу этой песни, и я говорю: вот какой же звук, интересно, где-нибудь еще сидят люди, которые так работают? И он мне рассказал про эту студию — что находится она на Ваське, в церкви, что там вот именно такая атмосфера и что там до сих пор рояль стоит, на котором эту песню записывали. Но стоило это столько, что на тот момент я даже мечтать ни о чем таком не могла. А потом, когда уже и настрой на такой вот альбом был, но не было стимула, вдруг появился человек, который сказал — ну что, мол, когда чего-нибудь выпустите? Я ответила: не знаю, что-то сейчас средств нет. А он предложил: давайте я вам дам, только вы найдите студию. Ну и я, недолго думая, сразу ответила — «Мелодия». И через несколько дней мы уже там сидели.

— Вот вы говорите: цельная работа. А в чем цельность, как вам это чувствуется?
— Какая-то картина у меня в голове сама сформировалась. Часть песен по ходу отсеялась — на будущее или совсем; там, на самом деле, осталось пять вещей, которые я сейчас собираюсь на «Мелодии» досвести — не знаю, может, какой-то второй том из них сделать? А то, что в альбоме, — оно само как-то так сложилось. Даже над последовательностью не пришлось мучаться — сами выстроились, и все. Альбом дался очень легко. Я просто приходила и знала, что надо делать. А если бы мы начали его записывать года три назад, я бы таких дров наломала!

— Вы мне писали по почте, что это как бы песни о смерти.
— Ну не все, некоторые. Они все такие немножко драматичные, со скрытым смыслом. Три песни написал мой брат в не самый простой период своей жизни — и когда я сначала их пела, я даже не осознавала, о чем они, мне просто нравилась красота слога. А в какой-то момент мне как будто по лбу ударило — я резко поняла, о чем это все. И стала еще бережнее к этим песням относится. Но это не в том смысле, что кто-то умер — и все, жесть. Наоборот — все хорошо, жизнь все равно продолжается. Альбом про движение жизни вперед, про то, что одно сменяет другое, пусть через боль и так далее. Но вообще… Вот, скажем, у Стаса [Барецкого] есть песни «Кредит», «Кризис» — ему проще их объяснить словами. А у меня все на чувственном уровне: надо просто открыть сердце и впустить туда, а по-другому — никак. Это не про здесь и сейчас — это про то, что всегда.

— У вас, мне кажется, интересный очень голос — одновременно глубокий и какой-то по-хорошему неровный, непрофессиональный. Вы его разрабатывали как-нибудь?
— Я никогда не училась петь. У меня абсолютно непоставленный голос. Но н менялся, конечно — если послушать Nervenklinik, там вообще визг, гораздо более пронзительная манера. А сейчас я его уже снизила немножко и успокоила. Вообще, я никогда не пою, кроме как на репетициях и на концертах. То есть пою в голове, а потом прихожу на репетиции и показываю, что я там сочинила. Ну и к тому же, у меня просто нет дома сейчас нормального инструмента, так что волей-неволей все придумываешь так.

— Да? А мне казалось, что у вас целая студия дома. Арсений у вас вроде как пишется все время.
— Нет, я имею в виду инструмента — акустического, фортепиано. Я же на нем все писала раньше. Синтезатор — это немного не то, но его тоже использую — а что делать? А так-то да — я в этом городе уже тыщу квартир поменяла, и все время с собой таскала технику, которую собирала годами. И в итоге у меня такая маленькая студия дома всегда имеется — колонки, микшеры и так далее.

— И на ней «Сабля» и записывалась? Расскажите вообще, как эта история возникла.
— Ну изначально, когда Саша [Зайцев] первый раз выложил у себя в ЖЖ Сеню, я ничего не поняла. Но потом мы скачали «Хипстера», и мне некоторые песни понравились. А потом у нас был совместный концерт с группой Bicycle Thieves, она сейчас распалась уже, но там тогдашняя барабанщица Padla Bear Outfit играла. И он пришел посмотреть, после концерта меня в «Цоколе» остановил и сказал, что ему понравилось, как я делала звукорежиссеру знаки, чтобы он клавиши погромче сделал. Ну, в своем репертуаре. (Смеется.) И говорит: а давайте мы на вас попаразитируем и сыграем вместе концерт. Я ответила — мол, кто на ком еще паразитировать будет, вы же будущие звезды, а мы непонятно кто. И мы сыграли. Для нас концерт был неудачный, я очень расстроилась, собралась распускать группу; а у Сени, наоборот, все получилось. И он решил меня поддержать и говорит: Чикис, не парься, давай мы с тобой анти-фолк вместе забацаем и раскроем все твои нераскрытые таланты. Мне эта идея показалась очень легкомысленной, но он начал ко мне ездить; поначалу ничего не получилось — а на третий раз мы записали «Понедельник». И потом — раз-раз… Половину альбома добили вообще за двое суток и сразу тебе отправили. Ну и в целом — Сеня сам вряд ли, наверное, признается, но у нас много общего, я хорошего друга в нем нашла.

— А чья идея была вот этого ипотека-панка?
— Ха, чья. Его идея. Он на меня посмотрел и сказал: давай про тебя петь, про твой образ жизни. (Смеется.) Про тех, кому уже под тридцак, к кого уже ипотека, ребенок, куча забот. Ну и вот. «Бровь» и «Пустоту» я придумала, а остальное все, не буду скрывать, Сенино — я вряд ли бы так смогла, у него другая волна. Но петь и играть мне это доставляет безумное удовольствие, как-то с Сеней это все очень легко получается. Правда, мы вот сегодня буквально первый раз репетировали, и Марусе моей чего-то «Сабля» очень не понравилась. То есть когда мы записывались, все было хорошо, а тут она начала верещать, истерику настоящую устроила… Но мы все вспомнили, все поняли, и, думаю, на концерте все нормально будет.

— Я, кстати, хотел спросить — рождение дочери на вас как-то повлияло? Есть ощущение, что «Медленно» — более детская, ну, мягкая, добрая, что ли, запись, чем предыдущие.
— Ну да — ее появление меня, конечно, очень смягчило. У меня же много всего внутри, не только позитивного. Ну как вот Сеня: с одной стороны, он хороший, с другой — плохой. Во мне тоже раньше эти две стороны были более очевидны. А сейчас больше все-таки в плюс пошло, из-за Маруси. Все-таки ребенок тебя как-то защищает — это такая бесконечная любовь каждый день, ты просто не можешь в минус идти, когда она рядом.

— По поводу связей и коллабораций — у вас же, я так понимаю, еще хорошая дружба с немцами установилась, с Гудрун Гут, с Барбарой Моргенштерн. Это как вообще получилось?
— Опять же через ЖЖ. Со мной вышел на связь Момбус, высказал мне какие-то комплименты по поводу моих ранних записей, мы начали по интернету общаться. И как-то раз он позвал меня на немецко-русский фестиваль, который они у себя в Мурманске проводят, куда как раз приезжала Барбара Моргенштерн. А я тогда не знала, кто это, хотя мне муж показывал Monika Enterprises и говорил —смотри, какой интересный лейбл, тебе подходит. Ну и я на восьмом месяце беременности поехала в этот Мурманск, барабанщик опоздал на поезд, мы играли вдвоем с гитаристом, но получилось хорошо — из солидарности, так сказать, со мной в зале никто не курил. А потом вышла Барбара. И мы как-то друг другом прониклись. И стали дружить. Я ей надавала записей, она отвезла их Гудрун, та мне написала: все очень круто, только пока не могу издать, потому что слишком жесткий лоу-фай; записывай дальше. Так и познакомились. И еще я сделала аранжировку своей песни «И вот становится темно» для немецкого хора Барбары. Я вообще очень всегда радуюсь, когда женщины делают какую-то современную интересную музыку, врубаются. Но почему-то в России таких женщин мне не встречалось особо. А там… В том же Кельне есть Ивонн Корнелиус, которая Niobe, тоже очень хорошая. Вчера вот я ходила на концерт Летиции Садье, она тоже такая же — волшебная и крутая.

— Ого, она у вас концерт играла? До Москвы ее не довезли почему-то.
— Да-да, Сева [Гаккель] ее только в Питер привез. Для меня вообще Stereolab со всеми их наслоениями — это такая юность, они на меня очень сильно повлияли. А тут я ее впервые увидела, такую открытую, близкую, только голос и гитара. Было очень красиво и интимно, я ее в таком подвскрытом состоянии была от этой новости про гитариста, сидела там и слезы роняла. Мы потом с Летицией пообщались, я ей подарила диск, подписала названия на английском; она посмотрела и говорит: «О, это мне близко, это мое». Я говорю — песни-то на русском. А она отвечает — я все пойму. Кстати, диск-то я ей подарила, но забыла совсем, что у меня в «Арктике-Антарктике» есть кусочек, где я сперла мотив из Stereolab — там, где «мой мальчик» и так далее.

— Как у вас вообще с чужой музыкой устроено в этом смысле? Часто такое бывает?
— Нет-нет, совсем. На самом деле, я сейчас мало слежу за музыкой, очень плохо запоминаю названия, ну и вообще — муж на работе качает терабайтами и все слушает, а я дома циклюсь на чем-то одном. Из последнего вот The xx мне безумно понравились, последний Four Tet; еще вот Pollyester — там идея очень хорошая, как у них звук сделан. А так… Для меня фоновая музыка это, например, People Like Us. Или Момус. Но вот такого, чтобы: о, прикольная фишка, надо ее себе взять — такого у меня никогда не было. Разве что у Паттона из Mr. Bungle когда-то один мотив содрала — ну и вот из Stereolab.

— То есть вы росли на всем этом — на альтернативе и так далее?
— Ну да. То есть как — брат мой поначалу металл слушал, я потому его с тех пор терпеть не могу. Смешно вспоминать — принудительная ротация, весь дом плакатами этими завешан… А потом раз — он принес Pixies. «Нирвану» — она у нас даже на пластинках была. Mr. Bungle вот, Stereolab. «Нож для Фрау Мюллер» я на кассетах слушала. У нас же в Белоруссии, в Витебске был информационный голод, так что мы кассеты из Питера заказывали друзья. Хотя местная хорошая музыка всегда была, не то что она сейчас появилось — просто она сидела в подполье, там же ничего не дают сделать вообще. Я помню свою первую вылазку в Минск, когда я без спроса уехала на фестиваль против аудиопиратства — и там было очень много прикольных музыкантов. Просто сейчас, слава богу, появился Саша Богданов, который просто герой, который уже седые волосы красит, которому очень тяжело — но он понимает, что должен, потому что если не он, то кто? А музыканты классные в Белоруссии были всегда. Кстати, когда родители узнали, что я музыкой занялись, они говорили: «Не занимайся ерундой! Иди работай!». А сейчас, слава богу, им уже интересно, что получается.

— А новая русская музыка вам интересна? У вас есть ощущение, что ее стало много хорошей?
— Но вообще как-то не очень много, честно говоря. Могло бы больше быть. Может быть, я плохо слежу, конечно… Меня не интересуют русские, которые поют по-английски — разве что вот нравится голос Тины из Tinavie, ее приятно слушать, о чем бы она ни пела.

— То есть для вас принципиально по-русски петь?
— Я просто считаю, что по-английски очень мало у кого получается. Многие как-то трендово смотрят на вещи, пытаются быть, как на Западе — а на Западе все это уже давно все сыграно, и получается жалкое подобие, хотя это все дико профессионально исполнено может быть. Поэтому для себя я смысла это слушать не вижу. Я лучше послушаю что-то хорошее и аутентичное оттуда. Это не национализм никакой — просто мало кому веришь. Все-таки ты тут родился, с тобой родители на этом языке говорили. Ведь когда по-английски, это же не полет мысли никакой — явно, что человек запарился и сочинил, чтобы его там поняли. А я специально интересовалась, и у Гудрун, и у Барбары — я на русском пою, вас это парит, может, лучше, чтобы я на английском пела? И Барбара говорила, что нет, ни в коем случае, что ей очень фонетика нравится и вообще.

— Для вас музыка — это как, основное занятие жизни?
— В принципе, выходит так, что это единственное, что у меня получается по-настоящему. У меня никогда не срасталось ни с одной работой, на которую надо ходить и выполнять функцию служащего. Я пыталась ходить на работу, даже в офис пыталась, была редактором одного интернет-портала про моду… Вообще много всего было — и все не то. А музыка мне в кайф всегда. Раньше вообще — знаете ГЭЗ-21? Я там работала — именно потому что там стояло пианино. Ну то есть — я бродила по улицам, у меня проблемы были с жильем, с работой; заходила туда и говорила — дайте сыграть, а то забуду. Меня пускали, я садилась, начинала играть. А потом там даже начали затягивать зал белой простыней и пускать немое кино. И кто хотел — заходил и смотрел, а я там сзади занималась. Еще в «Стирке» потом работала, тоже пианино там поставила — стирала и играла. Мне, кстати, очень понравилось кино озвучивать — я еще потом в ЦДХ озвучивала пару фильмов для Музея кино, и в Питере тоже. Меня вообще сейчас куда-то туда тянет, в саундтреки.

— А как вам будущее видится вообще? У вас есть какие-нибудь амбиции?
— Я без фанатизма ко всему этому отношусь. Меня больше интересует сам процесс. Видите, группа сейчас подразвалилась немного — но я-то есть, и музыка есть, просто надо найти братьев по разуму и вместе с ними дальше искать. И сам процесс этого поиска мне важнее, чем какие-то полные стадионы — хотя, конечно, всегда приятно, когда люди приходят. И хотелось бы, чтобы их ходило больше.

— И куда вы двигаться думаете — ну в смысле музыки?
— Я боюсь, сейчас скажу одно, а получится совсем другое. Но я хочу пробовать сольное что-то. Группа группой, но я понимаю сейчас, в связи со всеми этими ситуациями, что трудно надеяться на кого-то, кроме себя — потому что это твое и только тебе нужно. Сольно — ну как Хуана Молина выступает или Ниоба как раз. Но только по-своему. Раньше мне казалось, что я очень завишу от музыкантов, а теперь — то один подведет, то второй, приходится как-то выкручиваться перед залом, что-то выдумывать — и идеи новые появляются. То есть косяки, на самом деле, тоже на пользу. Они учат думать своей головой.

Chikiss — «Весенняя»

Презентация альбома Chikiss «Медленно», выходящего на лейбле «Среда», и концертная премьера группы «Сабля» — на очередной Среде Горбачева, в будущую среду, в 21.00, в большом зале клуба Ikra

С интервью с moremoney получилось немножко как с хорошими кухонными разговорами — в процессе кажется, что внятно обсудили все насущные вопросы; если зачем-то зафиксировать это и попытаться расшифровать — получится в лучшем случае смешно. Здесь, впрочем, кажется, все-таки тот самый лучший случай; и да, наверное, позиция группы по ряду вопросов нуждается в уточнении — зато moremoney вполне наглядно изложили, чего ждать от концерта, от альбома и от самой группы в будущем.

действующие лица:
Дмитрий Питкин — бас (на фотографии отсутствует)
Надежда Грицкевич — вокал, тексты (на фотографии в центре)
Иван Калашников — звук, продюсирование (на фотографии справа)

— Почему альбом называется «Tricky»? Это как-то связано с историей с Трики?
Калашников: — Нет, никак не связано! Просто мы подумали, что будет смешно назвать его «Tricky». Потому что все будут задавать вопрос: а это никак не связано с историей с Трики? А мы будем отвечать: «Нет-нет! Причем здесь Трики?»

— А что за история все-таки, чего она вас так задела?
Калашников: — Да никакой истории не было. Просто нам предложили разогревать Трики, на что мы с радостью согласились. А потом, буквально за день до концерта, когда уже все готово было, вдруг нам говорят: не, ребята, не получается. Ему вообще не нужен разогрев. Ну вот мы немножко и расстроились.

— Расскажите вообще про альбом. Сколько там песен, вошли ли туда те, которые засвечены уже, чего он вообще для вас такое.
Калашников: — По идее, на альбоме 13 треков. Но на самом деле их там 9. То есть некая уловка имеется. Не концепт никакой, скорее такое развлечение.
Грицкевич: — Ваня решил в очередной раз перехитрить систему. (Смеются.) Именно поэтому альбом называется «Tricky» — потому что он хитрый!
Калашников: — Практически все треки, которые были уже известны до этого, туда вошли — ну там, «Hate», «Scar On», «Glow». Но есть две вещи, которые мы вообще никогда не играли и не светили.
Грицкевич: — И можно с уверенностью сказать, что нигде и никогда не будем играть больше. Похороним вот так.
Калашников: — На самом деле, у меня нет какого-то тезиса, который можно было бы сказать про альбом. В том-то и суть. Что вот это просто — первый альбом, и было бы хорошо, если б его так и восприняли, без лишнего какого-то энтузиазма. То есть против него я тоже не возражаю, конечно, но… У нас в головах уже существует материал для нового альбома — но его просто уже хотелось бы на новом уровне писать. Не в этих вот подпольных условиях. И альбом первый скорее для того, чтобы у нас дальше такая возможность появилась.

— Как вообще ваш состав складывался? На «Аванте», кажется, вас было трое, теперь пятеро, альбом писали более-менее вдвоем, если я правильно понимаю.
Питкин: — Наверное, потому так долго альбом этот и издавался. Если бы он вышел год назад, не было бы возможности его так сыграть.
Калашников: — Да, потому что песни-то уже давно были готовы почти все. Но состав постепенно набирался. Впрочем, это к Питкину — они все через него проходят.
Грицкевич: — Мы же с Ваней вообще в музыкальной тусовке недавно, не знаем никого. А Питкин уже много где поиграл.
Питкин: — Ну да, был большой опыт, еще в «Р-клубах» всяких, с самых истоков, так сказать. И музыканты moremoney так и набираются: я играю в достаточно большом количестве групп, и самых лучших людей тяну сюда. До этого играл с нами Паша, барабанщик группы Usssy, золотого их состава, на мой взгляд. Потом он ушел…
Грицкевич: — Но мы поняли, что барабанщик необходим, чтобы держать все. Иначе материал расплываться начинает.
Питкин: — При этом барабанщик нужен был довольно специальный. Потому что Паша показал, что экспериментаторы нам, в принципе, не очень-то подходят. А нужен такой — более качовый, драйвовый, танцевальный. Ну вот попался Олег Занин (на фотографии слева) — каким-то обычным образом: была некая импровизационная команда, потом я его подключил в moremoney. Он играет в «Танцах минус».
Калашников: — И еще у Колдуна!
Питкин: — Плюс мы вместе с ним и с клавишником делаем сейчас проект — похоже на WhoMadeWho, только в более психоделическом духе. Сейчас вот еще Галуна планируем привлечь.

— Галун же тоже теперь в moremoney? Он-то откуда взялся?
Грицкевич: — Ну, кто-то нас познакомил, мы сыграли вместе один концерт. С ним и с саксофонистом. Такой, экспериментальный. Все, что мне не нравится, я предпочитаю называть словом «экспериментальный». Но с Серегой мы подружились, позвали его с нами на «Стереолето», а потом предложили еще и в состав войти. Он хорошо поет.
Питкин: — Раньше, по большому счету, концерты игрались в основном на шару. То есть предугадать, что будет на концерте, кто будет играть, было практически невозможно. Вот, допустим, «Авант» летний и «СКИФ» в Питере мы играли в прошлом году практически подряд. И «Авант» получился с какими-то нойз-прибаутками, а на «СКИФе» какая-то психоделика началась — у Нади болело горло, мы позвали Илью Белорукова…
Грицкевич: Получился такой сет… экспериментальный! (Все смеются.)

— Но ведь битбоксовая составляющая у вас более-менее с самого начала была, я так понимаю?
Грицкевич: — Ну просто несколько первых треков были записаны на луп-стейшн нашего друга Вани Траоре, который тоже как раз битбоксер. Плюс к тому — наверное, ритм составляет основу песен. Мы-то с Ваней на музыкальных инструментах толком играть не умеем, поэтому первые треки и записывали с помощью голоса.
Калашников: — Но у нас никакой специальной задачи касательно битбоксинга не было — просто так получается, что мы его проносим с собой. Хотя, например, на концертах Серега сейчас не битбоксит вообще. Он больше атмосферу создает голосом и примочками.
Питкин: — Ну да, сатану вызывает.
Грицкевич: — Да и потом, куда уже битбокс, когда есть Олег. Туда уж и не влезешь. Вообще все, что сейчас есть, мы не специально сделали. Может быть, это плохо.
Питкин: — Зато у нас сейчас, когда мы играем на репетициях, никто не мешает друг другу вообще, все инструменты — я и голос имею в виду, и битбокс — в единую картину какую-то складываются. Мне кажется, это и есть показатель того, что каждый на своем месте. Все как надо. Как доктор прописал.

— В каком вы положении сейчас вообще ощущаете как группа? Ну то есть — вы уже чего-то добились, где-то поиграли, вот альбом, что дальше?
Калашников: — Так, в общем-то, чего мы добились?
Грицкевич: — Я бы не сказала, что мы чего-то добились. Имя у нас, может быть, и есть, но пока не очень понятно, что с ним делать, с этим именем. Потому что перспективы туманны.
Калашников: — Мне кажется, у нас все время идет какой-то рост, движение. Ну а дальше —банальный ответ, но все же: продолжать играть, делать что-то новое.
Питкин: — В моем понимании есть два варианта музыкальных потугов. Либо делать честно, либо модно. Лучше бы, конечно, и честно, и модно, но это, блин, уже редко бывает. Но вот мы, наверное, стремимся к этому.
Грицкевич: — Ой, ты смотри…. По лезвию сейчас ходишь! (Смеется.)
Питкин: — Я просто к тому, что не бывает так: мы тут продались чуть-чуть, но вообще-то мы честные люди.
Грицкевич: — Так а кому мы продались-то?
Калашников: — Тут вот какой момент есть. Если moremoney станут чуть более распространенными и известными, для нас это будет какой-то для всех трамплин. То есть у каждого есть какая-то музыкальная жизнь по отдельности — и хочется, чтобы группа была таким метапроектом, благодаря которому мы бы могли эту жизнь вести.

— И альбом в идеале и должен быть трамплином?
Грицкевич: — В идеале — да. Но это ж непонятно.
Питкин: — Я вот все время удивляюсь, когда слышу, что знакомые про нас говорят, что про нас пишут. В том смысле, что moremoney — ну, это же далеко не андеграундный проект, положа руку на сердце.
Грицкевич: — Но получается, что мы сейчас в андеграунде.
Питкин: — Да вот и получается. Что стоит какой-нибудь дядечка на концерте: да, ну это просто великолепно, такие вы славные. Дальше начинается разговор о том, что, мол, ну, поддержите группу, то да се. И тут следует ответ — ну, вы же андеграунд!
Калашников: — Вы должны страдать!
Грицкевич: — В общем, я не знаю, какие тут перспективы в принципе могут быть.

— Я про то и спрашиваю. Вот есть некий мир — мир, условно говоря, «Афиши», «Аванта», «Солянки» там какой-нибудь, — в котором вы существуете и вполне себе на хорошем счету. Но дальше этого мира вы стремитесь?
Калашников: — Я просто надеюсь, что этот мир будет расширяться постепенно.
Грицкевич: — Кто, ты его расширишь?
Калашников: — Ну необязательно. Вот ребята из «Афиши», ребята из «Большого города», ребята из «Стереолета». Хочется просто, чтобы это попадало куда-то дальше, чем одна Москва.
Грицкевич: — Да, потому что сейчас получается, что этот мир — все равно что черная дыра какая-то. Все туда уходит и так там и остается.
Питкин: — На мой взгляд, еще в том проблема, что нет сейчас направляющей основы в музыке. По сути дела, все получаются ведущими. Ведомых нет. А должны же быть ведомые.
Калашников: — Ну да, чтобы создать направление, чтобы складывалось какое-то течение, должен количественный фактор присутствовать. Много музыкантов, много слушателей.
Грицкевич: — Мне кажется, сейчас вообще единственно возможный вариант — сложить вокруг себя коалицию музыкантов.
Питкин: — А вот нынешнее молодежное движение в моем понимании — ну, хипстеры, да? — это и не движение вовсе. Нет же идеи, вокруг которой объединяются эти люди.
Грицкевич: — С другой стороны, Дима, тебе не кажется, что если появится идея, то это сразу превратится во что-то недолговечное, что быстро себя убьет? Может это и хорошо, что это просто такое нечто, что живет само по себе и идет куда-то.
Питкин: — Просто это же все на моих глазах происходило. Все идет волнообразно, одно движение поедает другое. То есть — была сначала альтернатива: «Р-клубы» всякие, лозунги, «давай пивка ломанем». А потом хоп — и люди, которые альтернативу слушали, и музыканты, которые ее играли, очень легко перескочили в эмо-волну. И так далее. И между прочим: мне доводилось ездить в туры с эмо-командами — я такого на теперешних концертах вообще не наблюдал никогда, вот на этих инди и так далее. Не бывает, чтобы у людей глаза так сверкали, чтобы они так — «аааааа!» Сейчас все стоят по этой дурацкой построкерской привычке, руку на руку положили — мол, что ты мне покажешь за мои 350 рублей? Все вдруг решили, что кто-то кому-то чего-то должен.
Калашников: — Так ты какой идеи от хипстеров хочешь-то?
Питкин: — Да я вообще ничего не хочу!

— Не знаю, по-моему, если и есть идея, то это как раз идея отдельности от мира телевизора, грубо говоря. Потому и возникает вопрос про «что дальше».
Грицкевич: — Мне кажется, хипстерство — это эпикурейство какое-то. Чистое наслаждение жизнью. Они же ничего практически не делают.
Калашников: — Ну как это — ничего не делают?! Все же где-то работают! Кто-то дизайнер, кто-то чем-то еще занимается. Вообще, это очень расплывчатое понятие, по-моему. У нас значение слова «хипстер» мутировало и превратилось в какой-то очень странный тренд. Примерно в последнюю очередь музыкальный.
Питкин: — С другой стороны, когда такого не было? У нас культура же вообще во многом строится на неправильной интерпретаций заимствованных понятий.
Калашников: — Русский народ не может просто так. Надо все пропустить через себя до конца. Поэтому все и превращается в что-то совсем непонятное и странное.

— Но все-таки с музыкой-то в этой сфере чего-то происходит.
Калашников: — Происходит. Но плохо будет, если со всей этой новой молодежью музыкальной случится то же самое, что с русским роком. Если она законсервируется и будет делать то же самое ближайшие 20 лет. И потом опять появится молодежь, которая будет играть что-то другое и обсирать стариков. Вот этой спирали вечной хочется избежать. Не в плане — чтобы тренды все соблюдали, а чтобы развивались как-то. Но самое смешное-то знаете что? Что все эти группы, которые сейчас на виду — ну там, Bajinda Behind The Enemy Lines, Cheese People — у них у всех гигантский срок позади. Они шли-шли и пришли к этой музыке. И только теперь это стало модно и всем интересно.
Грицкевич: — И все равно непонятно, что их дальше ждет.
Калашников: — Ну так они пришли с этим диким багажом, а их теперь спрашивают — ну что будете дальше, какие перспективы? Да какие перспективы-то?!
Питкин: — Блять, они 12 лет пытались вырваться из этой Самары, а теперь их спрашивают, что делать дальше!
Калашников: — То есть вот эти все «молодые группы» — это само по себе удивительное довольно понятие.
Питкин: — Когда мы играли на «Стереолете», так получилось, что я остался на саундчеке и слушал одну группу за другой. И у меня перед глазами очень яркая картинка встала. Причем я не в лучшем состоянии находился — после поезда, было очень жарко….
Грицкевич: — «Мне нужны шорты!»
Питкин: — Ну не суть. Выходит одна группа — я на сцену внимания не обращаю, пытаюсь сконцентрироваться на своей боли (смеется). Потом вторая, третья…. И за два часа я не почувствовал никакой разницы. Люди меняются — а саундтрек остается. Даже совсем тупо — вот есть MiniKorg, а на нем есть один замечательный звук: а-ля 80-е, «Американский девственник» и вся эта бодяга. И вот и одни его используют, и вторые — то ли подхватывают, то ли сами удивляются, откуда они их секрет узнали. Вроде каждая группа из себя должна что-то представлять, а получается… Не то что я всех клемлю — вы говно, а мы такие крутые. Но по факту — ты слушаешь, и одно и то же, одно и то же. Как будто люди выбрали одну формулу для делания музыки и по ней херачат.

— Так а все-таки есть кто-то, кто с вами в одной упряжке, в движении вот в этом одном?
Грицкевич: — В России?

— Ну да.
(Долгая пауза.)
Питкин: — Ну, среди российских групп я хотел бы отметить обязательно «Аукцыон»…
Грицкевич: — Хочется отметить «Аукцыон»?! (Смеются.) Мне кажется, «Аукцыон» нельзя отметить. «Аукцыон» — это вообще вне российской музыки.
Калашников: — Вот, кстати, пример музыкантов, которые не делают одно и то же на протяжении 20 лет. Которые не запеклись.
Питкин: — Я бы сказал, что многие молодые музыканты уже более уставшие, чем эти дядечки. У них уже жалобы какие-то вечные, «мы вот, блять, то-се»… А приходишь на «Аукцыон» — у Гаркуши ноги выше головы, Федоров шаманит. И этим чувакам по 50 лет.
Грицкевич: — Видимо, настает какой-то момент, когда создание музыки превращается даже не в коммерческий процесс, а в какую-то рутину. А у «Аукцыона» этого не произошло.
Питкин: — У «Аукцыона» есть продуманность того, что они делают. Эта самая направляющая основа.
Калашников: Дельфин вот еще нравится.

— Да, но я имел в виду все-таки ваших ровесников.
Грицкевич: — Может быть, мы просто мало их знаем…
Питкин: — Я бы мог выделить как раз Usssy — тех времен, когда они с Пашей играли. Очень хорошая музыка, которую не припишешь ни к Европе, ни к России, самобытная по-настоящему.
Калашников: Есть несколько музыкантов, но они неизвестны практически нигде кроме контакта и MySpace. Скажем, mpala garoo. Парень пытается делать гипногоджик-поп, который сейчас как раз пошел. Понятно, что он тоже где-то это услышал, и ему захотелось что-то подобное делать. Но все равно он это через себя пропускает, и это интересно. Или вот The Retuses. У них тоже есть какие-то аналоги — как им кто-то правильно писал: мол, не добавляйте трубу, получится Beirut. Но они тоже прикольные, это какой-то другой уровень, и хочется, чтобы больше таких музыкантов было.
Питкин: — Еще мне хотелось бы отметить группу «Тайна третьей планеты»… (Все смеются.)
Грицкевич: — Это группа, в которой играет Дима.
Питкин: — На самом деле, это проект Франкевича из Silence Kit, а я пришел буквально три репетиции назад. Человек делает честную музыку, у него получается пропорционально соединять свои компьютерные мозги с рок-атмосферой, в которой он вырос. То есть нет такого, что в одной песне электроника, в другой гитары, а в третьей хор турецких евнухов поет. И это, кстати, важный момент вообще — лучше, чтобы у одного человека вся картинка в голове была придумана. Чтобы он видел, как все в итоге должно быть. Потому что я по себе знаю, сколь приятным занятием являются все эти ночные импровизации, сколько там придумываются всяких кусочков. Но потом их надо соединять — а некому. И все очень смазанно получается. Вот в случае moremoney эта картинка в голове у Вани.
Калашников: — Вообще среди этих музыкантов, у которых вконтакте и на Myspace по 20 прослушиваний, много таких, которые сейчас в процессе формирования. Как обычно: когда ты, чтобы научиться чему-то, пытаешься что-то повторить. Но если будут дальше продолжать — то, наверное, получится уже свое. Есть еще вот такой человек Дэниэл Конструктор. Он вырос, насколько я понимаю, на Джей Дилле, Flying Lotus ему нравится, и вот он пытается сейчас реконструировать эту музыку самостоятельно.
Грицкевич: — Но получается все равно, что он пропускает через себя, принимает близко к сердцу и делает все по-своему делает.
Калашников: — Есть еще такая забавная вещь: сейчас ведь даже необязательно музыку делать. Главное — образ какой-то классный и смешной. Как было с этим чуваком, который «Мама, я гей» спел. Парень-то довольно талантливый, мне кажется. Он может поп-песню написать.
Питкин: — У нас в России больше музыкантов, чем артистов. Потому и получается все одно к одному. Потому что многие музыканты учатся в школах, и для них уже шаг влево, шаг вправо — расстрел. Ну после того, как ты эти гаммы наразучивал, это уже как рефлекс такой. То же самое — когда человек растет, его учат мыть руки перед едой. И потом уже это все на автомате происходит, и он не может сесть за стол, не помыв руки. Так и здесь. Он уже просто не может.
Калашников: — То есть если продолжать параллель — то надо быть грязным всегда, что ли? Насчет гигиены, мне кажется, это ты зря начал.
Грицкевич: — Ага, то есть нужно уметь съездить на гастроли в Нижний Новгород и спать там на одной кровати с тремя музыкантами. (Все смеются.)

— А если говорить об этом образе — у вас он есть?
Грицкевич: — Сложный вопрос. Я не знаю, можем ли мы вообще говорить, есть ли у moremoney какой-то образ. Наверное, это зависит не от нас.
Калашников: — Есть у нас какой-то образ?

— Не уверен. Но мне не кажется, что это плохо.
Грицкевич: Во всяком случае, ничего специального в этом смысле не создавалось.
Калашников: Мы есть мы. Нам бы не хотелось никем притворяться.

— Раз все равно об этом речь зашла — расскажите, чего вы слушаете.
Грицкевич: — Я Beirut слушаю последнее время очень много. Radiohead. Пи Джей Харви, хотя Ваня мне запрещает…
Калашников: — Мне просто казалось всегда, что на Надю очень сильно влияют другие музыканты. А особенно — женщины. А особенно — поющие. Так что я временно запретил ей слушать вообще женские голоса, чтобы у нее выкристаллизовалась своя какая-то манера.
Грицкевич: — Ну я, как русский человек, все пропускаю через себя. (Все смеются.)
Питкин: Black Angels. Black Mountain. WhoMadeWho. Sleepy Sun. Еще вот очень понравилась на Пичфорке совместная вещь The Field вместе с !!!.
Калашников: — Он же сейчас с группой выступает, и там есть человек из !!!, и они что-то вместе сделали. Я вообще понимаю, что для меня сейчас нет важнее музыканта, чем The Field. Мне кажется, он довел до совершенства и сэмплирование, которое на протяжении 20 лет развивалось, и вот эту монотонность. Еще минималистов сейчас слушаю — Стива Райха, Бернара Пармиджана, вот эту антологию из 11 дисков скачал сумасшедшую. Four Tet. Ну и так далее, вплоть до группы Alphaville.

— Традиционный опять же вопрос — а почему вы по-английски поете?
Калашников: — А какая разница? Мы выросли в стране, где большая часть музыки, на радио или еще где-то, была англоязычной. Я не понимаю, почему эта проблема вообще возникают.
Питкин: — Тут, может быть, проблема в том, что многие группы оперируют английским языком на уровне какой-нибудь подмосковной школы в городе Угличе. С русским говором.
Грицкевич: — Ну, Дима, мне приятно, что ты считаешь, что у меня нет акцента. (Смеются.)

— И все-таки — соло же Надя по-русски поет.
Калашников: — Скажи просто — я вздорная.
Грицкевич: — Я вздорная! (Смеется.) Нет, просто иногда на русском языке можно сказать какие-то вещи, которые на английском не скажешь. И наоборот.
Калашников: — На самом деле, для moremoney английский был сознательно выбран. Я помню, как мы сели и это решили. Потому что проще так.
Грицкевич: — Началось-то все как раз с песен на русском.
Калашников: — Да, вот «Как ты» — это из тех времен, когда мы пытались еще что-то на русском делать. Но результат был какой-то странный, адекватный.
Грицкевич: — Мне кажется, русский язык — он невеселый.
Калашников: — Ну и потом, к русскому языку у нас — у меня, у тебя — заведомо больше требований. Вот Дельфин — он почему классный? Потому что у него очень высокого уровня тексты.
Питкин: — По сути дела, чтобы делать музыку на русском, надо быть в первую очередь поэтом, а не вокальным каким-то гением. Русский язык славится своей поэзией и все такое прочее

— Ну а тот же «Аукцыон» ваш любимый?
Грицкевич: — Ну там язык — часть мелодии. Это как у Тома Йорка — слова, которые он использует, важны не столько в плане смысла, но и в плане того, как они звучат. И вот к этому как раз надо стремиться — слова адаптировать к музыке. А с русским тяжело. Есть какие-то слова, которые вообще невозможно спеть, чтобы идиотом себя не почувствовать. Ну там, «индустриализация».

— Так почему ж вы отдельно от группы все-таки на русском поете? Это как-то со звуком связано?
Грицкевич: — Ну потому что… душа просит! Наверное, да: moremoney — это более прозападная тема. Но на самом деле про то, что на русском, я даже еще не думала. Это как раз то, о чем Дима говорил — у меня нет в голове картинки, я не знаю, как я хотела бы это слышать.
Калашников: — Мы сейчас по сути на репетициях все это с нуля собираем.
Грицкевич: — Я вообще вижу этот сольный сет как пробный выстрел. Чтобы посмотреть, насколько это жизнеспособный материал, насколько его возможно самостоятельно выпускать в жизнь.

— То есть он тоже будет группой играться? Я думал, там специальная домашняя эстетика.
Грицкевич: — Да, конечно. Это не будет женщина с гитарой, ни в коем случае. У меня же даже с гитарой отношения не очень складываются. То, что есть, сыграно и записано с помощью компьютерных программ — я записываю по три, по четыре ноты и их накладываю друг на друга. А вообще мне довольно тяжело петь и играть одновременно. А что касается домашней эстетики — с ней есть проблема. Которая возникла, когда вы попросили сделать сольный сет. Мы же это вообще никогда не играли. И выходить как женщина с гитарой… Как-то это не очень внятно будет, мне кажется.
Калашников: — Хочется, чтобы это было на нормальных мощностях сделано. Красиво, метко, адекватно. Чтобы стрельнуло. Чтобы это был уже более-менее состоявшийся артист, у которого есть возможность пригласить людей, которые хорошо бы записали, хорошо бы свели, наверное, не в России. Чтобы качественно все было.
Питкин: — И это правильный подход. Потому что вот люди, которые говорят — мол, я музыку делаю для себя… Ну тогда сиди дома и слушай свои кассеты, диски или что у тебя там есть.
Грицкевич: — Я так и делаю.
Калашников: — И я так делаю! (Все смеются.)
Грицкевич: — И ты, Дима, тоже так делаешь. Это же нормально — ты делаешь музыку, которую ты сам хотел бы слушать.
Питкин: — Ну я же другое имел в виду. Все эти тирады на тему «мне все равно, что обо мне скажут» и так далее.

— То есть не все равно? Важна реакция?
Грицкевич: Конечно, важна. Мне кажется, в любой группе есть такой момент, когда ты только начинаешь, прислушиваешься к отзывам и думаешь — ага, может быть, что-то поменять. Правда, мы вот уже год играем, и когда сейчас кто-то говорит: ребята, вы говно… Ну, окей. Мы уже нашли какую-то точку, в которую уже будем бить независимо от того, кто что думает.

— Слушайте, а вы же с Ваней только в прошлом году закончили университет, журфак РУДН. И темы дипломов у вас какие-то неочевидные. Для вас образование вообще важно было?
Калашников: — Ну, меня всегда интересовала юриспруденция, потому я и писал по авторскому праву. Я хотел сначала на исторический поступать, потом на юридический, а в итоге пошел на журналистику. С дипломами мы оба припозднились — собственно, я до сих пор не защитился. Мы писали сами, практически без встреч с кураторами, поэтому на нас бочку очень катили. Плюс нас интересовали вещи, которые с журналистикой вообще по сути не связаны.
Грицкевич: — Да, мне пришлось постараться, чтобы мою тему связать с журналистикой.
Калашников: — Но это важно для меня, да. Не знаю, насколько Надьке важны проблемы фашизма. Это же очень скользкая тема, тем более в России. Я вообще не знаю, почему она ее выбрала.
Грицкевич: — Ой. Честно говоря, когда я взялась за эту тему, я вообще поняла, что, как мы вот сейчас говорили, в России очень гипертрофированные размеры все приобретает. Даже когда я защищала диплом… Ну, писала я про неонацизм в России — как он появился, какие формы может приобретать. И вот комиссия мне сказала — ну Надя, нет такого в России сейчас! Мы тебе не верим.

— Ничего себе. Странно для РУДН, где студентов регулярно за цвет кожи убивают.
Грицкевич: — Да, защита странная была. Переросла она в то, что я говорила — ребята, ну посмотрите вокруг-то.

— Я к чему — получается, что музыка для вас сейчас главное занятие в жизни? Или нет?
Грицкевич: Получается, да.
Питкин: Ну а как? По-другому уже не получится.
Грицкевич: Ну все. Дима крест на нас поставил. (Все смеются.)

Бонус-трек: еще одна уже обнародованная вещь moremoney, «Fatty». Завтра — полноценная премьера очень хорошей песни.

moremoney представляют свой первый альбом «Tricky», выпущенный на лейбле «Среда», в клубе Ikra в среду, 17 февраля, в 21.00, в рамках Среды Горбачева
специальное дополнение — Надежда Грицкевич-соло: первое живое выступление ever

Первое: группа Pinball пересвела песню «Soul» (которая уже успела вызвать некоторый резонанс — см., например, здесь), так что теперь в соответствующем посте лежит самая последняя и правильная версия; кажется, она и вправду звучит лучше.

Второе: вот интервью с участниками ансамбля, которое слегка проясняет, кто эти люди такие и что у них в голове.

действующие лица
Ирина Богушевская (на фотографии) — вокал, тексты
Максим Николаев — мелодии, аранжировки
Максим Самарский — звук

— Традиционный вопрос, в вашем случае особенно актуальный. Откуда вы взялись?
Николаев: На самом деле, я музыкой давно уже занимаюсь — дольше 10 лет. Но получается так, что фактически я все это время шел к тому, что сейчас мы играем.
Богушевская: Я их нашла, когда они играли в группе Stereovox — по объявлению, совершенно случайно, где-то в Долгопрудном. Ну и мы начали что-то делать вместе, потом, как обычно, все потихоньку развалилось, половина людей разбежалось, а мы с Максом так и остались. Массандрыча (Максима Самарского — Прим. ред.) нашли в 2003-м, тоже по объявлению. Ну и то играли, то не играли, как-то так существовали необязательно. Была еще группа «Василиса и ее куклы», еще что-то было.

— А с другой Богушевской вас никогда не путали?
Богушевская: Был один случай, да. Мы играли в клубе «Оракул божественной бутылки», и один охламон из какой-то газеты увидел в составе Ирину Богушевскую — ну и написал при это. И она сама приехала со своим директором, долго разбиралась, смотрела мой паспорт. Ну, решила, что я воспользовалась ее, чтобы люди пришли на концерт.
Самарский: А там пришли — такие КСПшники в очках.
Николаев: Толпа суровых людей с немытыми волосами.
Богушевская: В общем, мы ей объяснили, что мы совершенно этого не хотели, так просто совпало. Ну у нас же ничего не пересекается, кроме имени. Ни возраст, ни музыка. Потом еще была статья «Богушевская против Богушевской» — что самое смешное, в газете «Совершенно секретно».

— «Совершенно секретно», ничего себе. Но вернемся: с чего вы начинали все-таки? Не с того же звука, наверное?
Николаев: Нет, все было несколько более говнорокерски, что ли. В начале был, пожалуй, трип-хоп. Десять лет назад я был достаточно диким в плане музыки человеком, на самом деле. Слушал какой-то брейкбит, смус-джаз, эйсид-джаз очень любил. В Stereovox мы старались трип-хоп, который делался больше электронными методами, играть вживую. Пела у нас Света Топтунова, которая потом ушла в группу «Над всей Испанией безоблачное небо». Песни были по-английски, мы были достаточно популярны у экспатов. Ну а потом все развалилось, и мы вступили в достаточно длительную фазу разброда. Занимались фигней, вплоть до того, что шансон играли – такой безумный, но шансон. А вот к тому виду, который сейчас, пришло где-то за последний год-полтора. Я к тому времени уже освоил как-то компьютер, технологии и так далее. Началось все с песни «Снег».
Самарский: С ней, кстати, отдельная совершенно история. У нас вообще процесс изготовления музыки очень специфический. Начинали-то мы как все, с рока: аккордики на гитарке набренчал, на репетиции парням показал. Или мелодию с текстом напел. Ну, если бывали на репетициях, понимаете, о чем речь. А сейчас совсем все по-другому. Сочинение откуда угодно может начаться. Не от гитарки — а вот, например, как «Снег», от диктофонной записи.
Николаев: Да, там интересно получилось. У нас тогда дочка совсем маленькая была, месяца два, и Иришка с ней ходила гулять. Была зима, она гуляла, и на встроенный в мобильный телефон диктофон записывала просто какие-то напевы, которые в голову приходили. А мы в это время даже музыкой не занимались – ну не до этого было. И я в какой-то момент просто поставил на компьютер программу, которая конвертирует файлы из телефона в формат wav, и решил ее протестировать. Говорю: ты чего-нибудь записывала? Давай сюда. Закинул, послушал — мне это снесло крышу сразу, я тут же сел все это резать, пилить…
Самарский: Мы потом по-честному пытались записать вокал нормально, так и не получилось. Остался вот этот вокал, на мобильник записанный.
Николаев: В общем, «Снег» – это такой поток сознания нарезанный. Кат-ап, а-ля Бероуз, причем куски переставлялись вне всякой идеологии, просто так. Фактически это было сделано за один вечер, в состоянии какого-то помрачения рассудка. Эта песня меня просто схватила – и пока я ее не сделал, не отпускала. Я нырнул – и вынырнул, имея уже вокальный трек целиком. Ну а дальше уже вопрос технический.

— А как у вас вообще роли в группы распределяются? То есть Максим Николаев всю музыку пишет?
Богушевская: Музыкой всей занимаются ребята, я пишу только тексты – ну уже на музыку готовую – и пою.
Самарский: Идеологически получается, что Макс – основной генератор аранжировок и мелодий, а я занимаюсь звуком.
Богушевская: Как у нас написано на MySpace – sound magician.
Самарский: Ну и как такой рудимент живого состава – бас-гитара, в каждой песне. Но ей достается в последнее время сильно, она радикальным очень обработкам подвергается.

— А на концерте как будет?
Николаев: Так и будет. Иришка будет петь. Макс будет играть на бас-гитаре. У меня, соответственно, гитара, ноутбук, клавиши, контроллеры, синтезаторы, сборка всего. Хотели барабанщика, но мы не успеваем физически — да и потом, проблема в том, что наши песни почему-то проблематично для барабанщиков играть. Ритмы на первый взгляд простые, но почему-то не может никто поймать грув – а без этого никуда.

— Давайте про звук. Вы же, наверное, читали то, что я про вас написал?
Николаев: Читали, да. Ну и я, на самом деле, был достаточно удивлен вашим определением. То есть трип-хоп — это, видимо, неосознанно, я от него не отталкивался никак. Равно и как от советской эстрады — я не вдохновляюсь этим совершенно.
Самарский: Для нас «трип-хоп с советским налетом» был, честно говоря, откровением.
Николаев: Видимо, это просто в воздухе носится. Ну мы же здесь живем, для нас это свое, и жажда мелодики та же самая. То есть что бы я ни делал и ни придумывал, первичны все-таки песни. Важна эта структура куплет-припев — она может самые дикие формы принимать, но она является основой. А так-то я могу вдохновляться чем угодно. Хоть R’n'B галимым, хоть каким-нибудь хеви-металом. Просто это все преобразуется через меня и получается то, что получается.
Богушевская: Ну не совсем. Я вот да, я склонна к таким массовым вещам, ничего специально не копаю. А ребята – они роют и слушают музыку странную, очень специфическую. Наверное, идут они в эту сторону… Ну что ты не расскажешь? Про дабстеп-то.
Николаев: А, ну да. Наверное, сейчас музыка номер один для меня – это дабстеп. У меня уже полгода где-то прямо фиксация на нем, я очень много слушаю, люблю его и, в принципе, понимаю. Потому что – ну, это музыка будущего. Прошу прощения за громкие слова, но это ровно то, о чем мечтало наше поколение 30-летних — о музыке, которая бы двигалась вперед, в которой не было бы этого постоянного пережевывания старого: 60-х, 70-х, 80-х… Мне вот этой музыки, которая направлена — туда, все это время очень не хватало. И я за ней слежу, слушаю все, что попадается. Вот у Мэри Энн-Хоббс отличная программа на BBC – конечно, там половина шлака, ну чего-то такого среднего совсем, зато другая половина такая, что крышу срывает.

— Как-то дабстеп с песенной структурой не очень подходит, мне кажется. Да и песни ваши на дабстеп непохожи вроде бы.
Николаев: Ну послушаете на концерте. Мне кажется, нормально получается. А что касается песен — ну да, есть такой момент. Даже сами дабстеповые музыканты говорят, что сложно найти певиц, которые бы такой звук понимали. В самой ритмической сетке отсуствует прямой бит — сложно придумывать слова и петь. Того же Burial интервью если почитать, он говорит — мол, с удовольствием бы с певицей поработал, но не могу такую найти, которой звук бы подходил.
Богушевская: А я в принципе пою криво. А тут надо быть криво, но ровно.
Самарский: Да чего вы мозги-то человеку пудрите. Дайте ему «Soul» послушать.

— Да, ничего себе. Совсем другая история. Немножко на Ги Боратто похоже.
Николаев: Остальные еще другие. Есть парочка чисто дабстеповых треков — но все равно с вокалом.
Самарский: На самом деле, то, что вы слышали раньше, — это был такой промежуточный этап был, только сильно затянувшийся по ряду причин. У нас все непрерывно развивается. Мы, например, со звукоблудием завязали. Гораздо меньше звуков стало.

— Еще у вас везде такая некая состаренность звука чувствуется.
Самарский: Ну да, тут вообще получилось а-ля дискотечное техно 90-х отчасти.
Николаев: У меня в плеере сразу после этой песне начинает играть английская команда 15s 16s 17s — такой подростковый герлз-бэнд из 70-х, который Джо Гиббс сделал. И она тоже чем-то по звуку похожа, как ни странно. Может, такое ощущение еще потому, что у нас все-таки живая группа — несмотря на всякие там Pro Tools, которым мы, конечном, пользуемся. Все-таки и играем сами, и сэмплы естественного происхождения.

— То есть — естественного? Вы чужую музыку сэмплируете?
Николаев: Да, но я стараюсь с авторскими правами не связываться, поэтому беру всякую народную музыку, гамелан. Здесь вот сэмплы из Эдит Пиаф есть. И еще немецкий аккордеон 30-х годов. Просто их всех не узнать, потому что они проходят кучу обработок. В «Снеге», скажем, есть сэмплы барабанов с древних джазовых польских пластинок 60-х – 70-х годов. Или вот занятная была история. У нас есть песня «Wrong», единственная на английском, «Wrong», как раз одна из чисто дабстеповых вещей. И вот я в какой-то момент слушал Денниса Уилсона, альбом «Pacific Ocean Blue». И то ли в каком-то дурном состоянии был, то ли просто нетрезв — в общем, взял кусок трека первый попавшийся и поставил его в припев. И он лег туда, дал песне окончательную жизнь. И только потом я прочитал, что это культовый альбом, что там вокруг него чуть ли не секта существует, люди, которые, как поклонники «Твин Пикса», буквально по слогам пластинку разбирают.

— А вот эти польские джазовые пластинки — они откуда?
Николаев: Да просто мамы моей пластинки. Она собирала, будучи хиппи в молодости — там всякие венгерские, румынские группы. Но я сейчас уже не очень копаюсь, потому что, в принципе, мне проще сыграть. Я вообще никогда не строю песню на чужой музыке. Мне интересно вписывать – допустим, есть трек, куда идеально вписался сэмпл из Луиса Рассела, такого древнего регтаймового музыканта. Ну то есть – я не ищу специально, они меня сами находят. На самом деле, импульс, который в итоге создает песню, обычно бывает совершенно случайный, непонятно откуда взявшийся. С той же «Soul» абсолютно дикая была история, даже тупая в своей дикости. Макс, расскажи?
Самарский: Он это напечатает, а нас посодют! (Смеется.) Ну чего — приехал к Максу на выходные пописать музыку. Мы ж только по выходным встречаемся обычно. Привез травы. Покурили, посидели, погалдели; дом в деревне – веселись не хочу. И Макс говорит – ну пойдем, покажу тебе урожай свежий по сэмплам. Пошли. «Вот прикольные барабанчики.» Зациклили – действительно, звучит. А это как раз была неделя, когда «Love Cry» появился. И я говорю – о, а если сюда прямую бочку засунуть, получится Four Tet. Не вопрос: быстренько синтезировал бочку, засунул – играет. Дальше – включил свою восьмибитную жужжалку, давай чего-то придумывать. Что-то там зажужжало. Дальше —Макс говорит: а вот у меня гамелан есть! Тоже засунули. Я говорю: чего-то он какой-то скучный, надо его испоганить — ну вот этот безумный сэмпл, который вначале, тему играет основную. Набросил на него пару фильтров с ревером, еще что-то сверху нахлобучил – чего-то вроде получается.
Николаев: Ну то есть, на самом деле, произвольный набор необязательных совершенно действий.
Самарский: Просто накидываем-накидываем кучу. Дальше – вышли, забили еще по пробочке; этот, по-моему, ползатяжки успел сделать: о! Я припев придумал. И убежал.
Николаев: Я потратил где-то минуты полторы на всю мелодическую рыбу. В общем, наш творческий метод – сумбур.

— А у вас дом в деревне? А где?
Николаев: В Барвихе.

— Ого. А кем же вы работаете?
Николаев: Ну да, все такое лицо всегда делают… Я в банке работаю, Макс, как он выражается, в интернете, Иришка в фирме полиграфический. Да дом этот такой, крохотулечный. Самый скромный дом в Барвихе, наверное.
Самарский: Мы вообще не такие секретные, как ты про нас написал.

— Да я ничего не знал просто-напросто.
Николаев: Ну просто сейчас так много информации, что нет смысла – рассылать биографию, писать: мол, родился, женился, возьмите меня, я хороший. Захотят – найдут

— Но мне-то написали.
Самарский: Я могу дословно рассказать, как это было. Макс звонит и говорит: давай Шурику Горбачеву напишем. Я спрашиваю – зачем? «Ну вот он всякой интересной новой музыкой интересуется.» Я говорю – да ладно, ему и так, небось, пишут постоянно, какой смысл. «Ты знаешь, а он Burial любит.» Я: Да? Ну тогда пиши. (Все смеются.)
Николаев: Аватар очень важную роль сыграл, опять же.
Самарский: Для нас Burial – это святое.

— Расскажите еще про тексты. Это все-таки не самый распространенный метод — на готовую музыку писать. Как это происходит?
Богушевская: Да ничего особенного. Мне просто нужно слушать трек в ушах долго-долго и сидеть где-нибудь – в кафе, например. Когда совпадает — это всегда чувствуется. Вот, скажем, с этой «Wrong» я мучалась-мучалась, пять вариантов русских было — но в итоге получилось по-английском. Ну и к тому же Макс, когда пишет мелодию, делает рыбу на английском.
Николаев: Ну на таком английском — пиджин-инглиш.
Богушевская: В общем, просто набор английских слов – и бывает, что из одного может родиться дальше вся песня. Скажем, в «Не умирай» текст родился как раз из рыбы – там у Макса было что-то типа «don’t die”. Но я не рассматривала никогда тексты песен как что-то самостоятельное.
Самарский: Иришка у нас девушка эрудированная, и вообще в принципе одна из самых умных женщин, которых я знаю. И она очень любит умные слова всякие употреблять. А петь их тяжело, потому что там шесть согласных подряд. Ну и мы ругаемся, говорим – переделывай все, это невозможно спеть!
Богушевский: Вот в той же «Soul» – «сумма всех доказательств окончания мира»: это тяжело петь. Но что сделаешь? Я, конечно, думаю, когда пишу, что желательно, чтобы пелось, но уж как получается. Русский в этом смысле вообще своеобразный язык, согласных много.
Николаев: В общем, схватки бывают нешуточные.
Самарский: Особенно учитывая, что они муж и жена. (Смеются.)
Богушевская: Но мы, на самом деле, ругаемся только из-за музыки.

— А что насчет амбиций? Есть они у вас?
Самарский: Мы чувствуем в себе силы, причем так прилично. Мы знаем, что мы можем. Это не просто собрание песен за прошедшие 15 лет в попытке сделать музыкальную карьеру. Это все песни новые, мы практически все старье откинули, подавляющее большинство написано в последние два года.
Николаев: Очень хочется, чтобы все получилось — потому что это вся моя жизнь, в принципе. Ничего больше не хочется, только музыкой заниматься, а работае мешает. И сейчас кажется, что я нашел наконец-то то, что нужно. Вот и вы внимание обратили — потому что это те песни, которые наконец пришли в гармонию со мной. Пусть это и банально звучит. По идее, у людей-то с возрастом обычно амбиций все меньше и меньше, а у нас наоборот.

Pinball играют на Среде Горбачева в эту среду, 3 февраля, в 21.00, в малом зале клуба Ikra
^{nota bene: Увы, альбом к концерту группа доделать не успеет по медицинским причинам. Впрочем, он не перестает быть от того полноценной премьерой ансамбля — а про пластинку будет повод поговорить позже.}

В жизни — в смысле, в разговоре — «Краснознаменная дивизия имени моей бабушки» оказалась именно такой, какой себе музыкантов представляешь себе по песнями. То есть ужасно непосредственными, смешными, веселыми, талантливыми, прекраснодушными и прекрасными людьми. Приехали вчетвером, постоянно перебивали друг друга, рассказывали обо всем еще до того, как я успевал спросить (в этом плане итоговое интервью — конечно, результат небольших необходимых журналистских манипуляций), хохотали, ну и так далее. Вот что получилось из нашей беседы за чаем, кофе и мороженым. Для полной картины не хватило только пирожков. Бабушкиных, очевидно.

действующие лица:
Иван Смирнов — вокал, гитара (на фотографии — третий справа)
Яна Смирнова (Гордеева) — вокал (на фотографии — в центре)
Лиза Смирнова — флейта (на фотографии отсутствует)
Тася Свинарчук — скрипка (на фотографии — крайняя слева)

— Давайте начнем с простого. Сколько у вас сейчас человек и кто на чем играет?
Иван: — Так, что у нас есть… Гитара — причем у меня к гитаре специальный подход: у меня была идея группы, в которой гитара исключительно ритмическую функцию исполняет, вся мелодическая часть на других инструментах держится. Дальше. Бас — есть еще и контрабас, но у басиста пока чехла нет, чтоб его таскать. Барабаны. Две скрипки. Виолончель. Труба. Клавиши. Перкуссия. Флейта. Металлофон. Мандолина. Вроде бы пока все.

— Не самая очевидная и легко реализуемая идея — собрать такой оркестр. Откуда вообще группа взялась?
Иван: — В 2008-м, весной, у нас возникла идея сделать такой проект — чтобы играли вообще все, кто хочет и умеет на чем-то играть. То есть сначала были мысли совершенно утопические — импровизировать, играть вообще все, что в голову придет. Но быстро стало понятно, что так не получится. И состав начал дико фильтроваться. Через группу, на самом деле, прошло, очень много людей.
Яна: — Да, допустим, у нас были аккордеонисты — впрочем, все проходные, вплоть до того, что некоторые только на одну репетицию приходили. Ну и мы поняли, что такая анархическая форма не подходит.
Иван: — Сначала у нас была полная свобода. Решалось все по голосованию — да и до сих пор во многом по голосованию решается. Демократическая система то есть. Теперь у нас уже немножко тоталитаризм начался (смеется).
Яна: — Вообще, я во все это не верила сначала. И никто не верил. Верил один Ваня. Мы просто дружили. Идея-то была — собрать группу в интернете, но в итоге она не реализовалась, потому что в состав попали совершенно неслучайные люди. Скажем, основной общий центр притяжения — это школа «Образ»: у Ваниных и Лизиных родителей есть своя частная православная школа, общеобразовательная при этом, то есть там аттестаты дают — ну и на почве школы очень много знакомств.
Лиза: — С другой стороны, со скрипачкой мы вообще познакомились в поезде. Она сказала Тасе: девушка, ваша скрипка не строит, давайте я помогу.

— А вы, получается, прямо в поезде играли?
Иван: — Играли, да. Мы ехали на «Пустые холмы» на дизеле.
Лиза: — В общем, она взяла, настроила, и потом мы поняли, что да, она то, что нам нужно.
Яна: — Причем я говорила Ване: у Маши такой уровень! Да она не пойдет к нам! Я боялась, что она просто не согласится. Она в какой-то авангардно-джазовой группе играла, и вообще — она очень хорошая скрипачка. А мы же все профессии получаем, учимся не в Гнесинках, как про нас думают (смеется). Про нас недавно в интернете написали, что нам испортили звукоизвлечение и вокал джазовым училищем.
Лиза: — Джазовой школой на Ордынке! Мы даже не знали, что она существует. Никто из нас там ни разу не был.

— И все-таки — изначальная идея группу собрать, наверное, все-таки не у четырех человек сразу родилась?
Иван: — У меня она родилась.
Тася: — У него она родилась, когда я еще, допустим, училась в седьмом классе.
Яна: — Тут такая история. Когда мы с Ваней только начали общаться — до того, как собирать группу — он мне все время хвастался, что никогда не был в интернете. Вот, мол, я человек, который не написал ни одного имейла! Ни разу в жизни не сидел в аське! А я очень удивлялась, потому что работала в интернет-журналистикие, в социальных СМИ, и понимала, сколько там возможностей. Но Ваня о них совсем не знал. И когда он в первый раз в интернете оказался, его все это, видимо, просто поразило. «Ой, а что, можно написать — и все увидят?» «Ой, а что, можно отправить приглашения — и все придут?» А Ваня всегда был идейный, даже когда я к ним с Лизой приходила в гости, это были огромные тусовки, где каждый что-то брал, сразу начинал играть, даже если до этого никогда инструмента в руках не держал. И, соответственно, Ваня сразу начал создавать какие-то сообщества. А потом его осенило, что надо создать группу в интернете — чтобы туда пришли все, кто хочет. Потому что все равно будет естественный отбор, все равно совсем не у всех будет время ходить на репетиции, и такая уж толпища не получится.
Иван: — По поводу количества народу в группе у меня есть предел. I Am From Barcelona — вот больше не надо. (Смеется.)
Яна: — С какого-то момента становится просто сложно друг друга слышать. У нас появились все-таки претензии к качеству. Если раньше просто приходи-бери-играй, то сейчас уже…
Лиза: — Сейчас — хотя бы работай. Приходи, бери, даже если ты не можешь, но потом — работай.
Яна: — Допустим, Арсений, наш мандолинист — тот, который, как в интернете пишут, на электробанджо играет — он, когда пришел, знал три аккорда на гитаре. У него был единственный свой хит — песня «Молодая стерва». Он был с длинными волосами, даже школу еще не закончил. Вот, кстати, то, что вы про нас написали, что мы школьники — поначалу это как-то остро воспринялось, а потом мы решили — ну что такого, в самом деле? К тому же ваши слова оказались прорческими. Уже после того вашего поста к нам пришла виолончелистка, которая и правду учится в школе — на один из концертов она не смогла приехать, потому что участвовала в олимпиаде по математике. То есть да — у нас в группе школьники! Может быть, это нас даже как-то выделяет, скрадывает какие-то вещи.
Иван: — А если возвращаться к идее — у меня по этому поводу есть одна большая мысль. То есть много чего можно говорить про музыку в России, да. Но я сейчас очень увлечен всякими шведами. Вот, скажем, Camera Obscura… То есть они шотландцы, да. Ну, скажем, I Am From Barcelona оттуда. И так далее. В общем, о чем я писал в этом посте? Заходишь к тем же Camera Obscura в «похожие группы». И там — куча нормальных улыбающихся людей, которые играют разную красивую клевую музыку.
Лиза: — Людей, которых мы можем представить рядом с собой. С которыми мы можем пить чай.
Иван: — То есть не рок-героев никаких. И я как раз в этом смысле говорю, что я не патриот в музыкальном плане. Тот же Padla Bear — можно спорить круто это, некруто, но это в любом случае некое продолжение того, что уже было. А мы… Не знаю, мне кажется, что шаг куда-то туда — это, скажем, «Кассиопея», я их фанат теперь. Или, скажем, Cheese People.

— Ага, то есть вы за новой российской музыкой следите?
Иван: — Ну да, при этом еще и выясняется, что мы со всеми знакомы! То есть я полтора года слушал Cheese People — а потом выясняется, что они у нас одалживают контрабас.
Яна: — Мы-то думали, что вся эта новая сцена — большая, а она такая маленькая, крошечная! Все всех знают! Мы уже через полгода начали знакомиться с теми, кто сейчас находится уже в таком хорошем андеграунде, которых люди, которые интересуются по-настоящему, знают.
Иван: — С Holy Monday вот познакомились. У них басист— доктор люберецкой больницы, а репетируют они в люберецком гараже. Любимая моя русская группа — «Сахарный человек». Они принципиально открещиваются от всего нового, играют такой рафинированный блюз, кантри, буги-вуги, вестерн. У них такая блюзовая мощнейшая энергетика — и при этом детская одновременно. А в этом году мне больше всего «Кассиопея» понравилась, да. Ну и Даша Люкс — у нее мелодии офигительные.
Лиза: — Вообще это было откровение — что наших музыкантов и даже наших друзей можно слушать в плеере.
Яна: — Я вот, когда была на первом курсе, находила кучу новых групп на западе, а здесь вообще ничего не видела. А сейчас прям какая-то волна пошла. Столько всего!
Иван: — Особенно в последние два года.
Яна: — И все, что появляется, — это все инди. Ну в том смысле, что это совершенно не паразитирует ни на чем.
Иван: — У нас, знаете, как у Сергея Зверева. У него слово «сексуально» означает «круто» — вот у нас с «инди» то же самое. (Смеются.)

— Далее следует дежурный вопрос про название — в вашем случае он, кажется, особенно актуален.
Иван: — На самом деле, я уже толком не помню, как это название появилось. Сейчас вообще страшные вещи стали выясняться — что, например Gogol Bordello изначально назывались «Краснознаменный бордель имени Николая Васильевича Гоголя». В общем, дело в том, что у меня тогда было помешательство на разных группах-оркестрах с длинными названиями. Ну понимаете — Thee Silver Mt. Zion Memorial Orchestra and Tra-la-la Band With Choir и все в таком духе. И потом — мне очень не нравится, когда у группы название типа — «Адреналин». Мне захотелось какого-то сочетания высокопарности и детскости. Краснознаменная дивизия имени!!! Моей бабушки.
Яна: — К тому же слово «бабушка» — оно очень теплое.

— Раз было помешательство на группах-оркестрах — видимо, Arcade Fire оттуда же взялись?
Яна: — Это очень смешная история. Еще год назад, когда у нас был первый концерт, кроме Вани, никто Arcade Fire не слушал. Мне Ваня их поставил один раз, я сказала — да ну, чего-то какой-то звук непонятный и вообще; мне показалось, что это абсолютно вторичная музыка. Но дальше стали происходить абсолютно чудесные вещи. На первый концерт я, совершенно не задумываясь, купила себе красные перчатки — и у меня было черное платье с выпускного вечера. И только позже узнала, что Реджин Шассень, вокалистка Arcade Fire, надевает все время на концертах черное платье и красные перчатки. Совершенно не было в этом никакой попытки на них походить, нисколько — это просто космическое что-то. Потом дальше пошло. Мы с Ваней прошлой осенью поженились; Реджин Шассень и Уин Батлер — тоже супруги. Ну неужели мы, чтобы на них походить, поженились? Нет, конечно. Еще там играют братья — а у нас играет сестра: видите, на интервью пришли три Смирновых — Ваня, Лиза и я. Такая семейственность. Но мы не Arcade Fire. Просто так получилось.
Иван: — Тем более что они довольно мрачные ребята, Arcade Fire в смысле.
Яна: — Так получилось — что мы все друзья, что мы учились в одной школе, что познакомились мы на всех этих фестивалях, в поездах…
Лиза: — В музыкальной школе…

— То есть все-таки есть музыкальное образование, получается?
Яна: — Ну не у всех. Я музыкальную школу так и не закончила, хотя училась академическому вокалу, да.
Тася: — Я, когда музыкальную школу закончила, скрипку терпеть ненавидела. Четыре в года ее в руки не брала. А потом увидела Ванино объявление вКонтакте, пришла к ним на репетицию — и поняла, как это замечательно.
Лиза: — Но это важно, кстати. Ведь что пытается дать музыкальная школа, когда они учат всех играть в оркестре, когда ансамбль собирают? То, что ты можешь играть всего две ноты из трезвучия — но ты чувствуешь, что ты часть чего-то целого, и это целое — красиво. И это очень стимулирует. И у нас похоже. Ты приходишь домой, слушаешь запись и думаешь — а что я могу сделать, чтобы было не просто красиво, но еще и интересно? Я вот два месяца играю на флейте, но уже научилась очень много всего делать. Просто потому что надо — и потому что это здорово. Нам просто хорошо вместе.
Иван: — Была такая история очень забавная. Приходят к нам ребята с репетиционной базы. Ну а все знают, что такое репетиционная база в Москве, да? Тыж-дыж-дыж… (изображает говнаря). «Пей мою кровь»! Ну а мы пришли и всю первую репетицию прожрали. Не в смысле — пили, мы не пьем, — а в смысле, что у нас там шарлотка, которую кто-то дома испек, бутерброды с сыром разложены. И потом работники этой базы приходят к нам и говорят: «Ребята! Какие вы хорошие! Спасибо вам!» (Смеется.)

— Вы же вроде мне писали, что в бане репетируете?
Тася: — Так раньше действительно репетировали в бане. У Ваниных родителей в Малаховке дом, в котором есть баня, а за ней и перед ней — еще по комнате. И мы, когда только начинали, собирались вообще-то тоже на базе репетировать, но потом решили, что рановато. И оказалось, что дома репетировать очень хорошо — ты ни от кого не зависишь! Там и остались.
Яна: — У нас барабанщик купил тарелки, так мы его закрывали в другой комнате — и так хорошо глушилось все! У нас звук там лучше, чем сейчас на базе. Сейчас просто по техническим причинам трудно там собираться — Ваня переехал, потому что мы с ним поженились, а туда ведь надо приезжать заранее, собираться, ну и так далее. Баню мы оставили для тех случаев, когда у нас еще не готов материал, и нам надо еще на него посмотреть.
Иван: — Вообще у нас группа настолько большая, что, кажется, еще ни на одной репетиции за всю историю не было всех музыкантов вместе.

— А песни откуда берутся? Тоже Ваня сочиняет?
Иван: — Да, в основном я. Хотя сейчас у нас стало потихонечку получаться вместе с Яной сочинять. Я вообще считаю, что главное во всей музыке, которая на свете существует, это мелодия. Все остальное — фигня. Что бы ты не играл. Например, я очень люблю группу «ВИА Гра» — потому что у них охренительные мелодии. И я честно признаюсь, что буду с большим удовольствием слушать Кристину Агилеру, чем Юрия Шевчука. Вот кто-то, сейчас не вспомню, кто, как раз говорил, что в нашей стране все до сих пор танцуют под слова.

— Так это ж Padla Bear и был как раз!
Иван: — Padla Bear, точно! Ну вот — видимо, тут действительно какой-то менталитет, что ли, что самое главное — слова. И я думаю, что надо это немножко разрушать. Не потому что это плохо, а потому что если немножко разрушить — хотя бы какой-то баланс появится.
Яна: — Да просто чтобы показать, что можно и по-другому.
Иван: — У некоторых бывает — пишут по 20 песен, из которых выходит один хит. У меня не так — я физически не могу написать песню, которую сам не буду считать хитом. У меня, например, записано на диктофоне 50 каких-то идей мелодически — дай бог, из двух что-то склеится. То есть у меня нет такого, что — лезет изнутри. Я сажусь и придумываю песню. Я же дизайнер по профессии, то есть учусь на дизайнера — ну и вот я составляю для себя некую картинку, образ, а потом уже его обрабатываю, делаю из него нечто. Мне, на самом деле, кажется, что, когда у человека что-то лезет из души, он потом не очень в состоянии объективно оценить то, что получилось. А если человек собирает песню, как мозаику, то он лучше может понять — прокатит или не прокатит. Может быть.
Яна: Тут еще важно вот что. Когда очень долго слушаешь какую-то музыку… Ну не знаю, вот я люблю Бьорк, и когда ее много послушаешь — можно сесть и написать песню абсолютно в стиле Бьорк. Не потому что вдохновение, а потому что — наслушался. У нас тоже очень много с этим связано. Ваня очень много слушает новой музыки, собственно, он единственный из нас, кто ее слушает систематически и всех нас ей обеспечивает. Так-то у нас в основном более консервативные вкусы. Лиза слушает The Beatles, Тася — The Doors, я Жобима много слушаю — ну это если о приоритетах говорить. А Ваня за всем следит.
Лиза: — У меня на компьютере ежемесячно появляется папка: «Новая музыка от Вани — ноябрь».
Иван: — Я слушаю — и хочу сделать круче.
Яна: — И у него выходят песни, абсолютно напитанные той культурой.
Иван: — Когда пишется песня, первым делом проверяешь, не сочинил ли ее уже кто-нибудь (смеются). Еще, если честно, меня бесит, когда группы про себя говорят — мол, мы не хотим определять наш жанр, мы вне стилей и направлений. Ребята, ну посмотрите трезвым взглядом! Да, мы играем инди-поп со скрипками, ну чего тут кокетничать!
Лиза: — Надо еще, наверное, сказать, что Ваня барабанщик изначально. Причем он барабанщиком стал интересным образом. Он пошел в армию, мама пристроила его в какую-то часть. И на построении говорят: кто-нибудь умеет играть на барабанах? У Вани даже барабанов не было — он просто всегда, сколько я себя и его помню, на чем-то постукивал. Но он сказал: я. Пришлось как-то собирать денег, покупать ему барабаны, везти туда. Так и стал барабанщиком.

— Подождите, вы вправду в армии служили? От звонка до звонка?
Иван: — Ну я был в спецвойсках. Это называлось — отряд операций особого риска МЧС России.

— А как вы там оказались вообще?
Иван: — Я учился в МАРХИ два года, а потом…
Лиза: — Пошел искать себя. Нашел в армии.

— Первый раз вижу человека, который был в армии и сохранил душевное здоровье.
Иван: — Так а я с такой предпосылкой пришел. «Вы что! Каким я пришел — таким и выйду! Вы меня не измените!»
Яна: — Я недавно нашла пост человека, который с ним служил вместе. Он пишет — мол, мой однополчанин играет в группе, может, они скоро прославятся, так что я лучше сейчас про них напишу. В общем, был у нас такой Ваня, у него бабушка из Ирландии…
Лиза: — Да, надо еще сказать, что Ваня наш — жуткий враль.
Иван: — Я мифотворец! (Смеются.)

— Что касается мифов — ну я понял, что главное — это мелодия, но ведь у вас в песнях есть некая тематика сказочная, которая их вместе во многом и объединяет. Она откуда взялась? Тексты вы вообще исходя из чего сочиняете?
Иван: — Могу сказать так. У меня сейчас в плане вдохновения есть две вещи. Это братья Коэн — когда пересматриваю, все время хочется чего-нибудь сочинять. И повести Бориса Виана. Еще, кстати, мне все время нравятся фильмы и диски, которые все критики ругают. Мой самый любимый фильм на свете — это «Отель миллион долларов» Вима Вендерса, про который говорят, что он самый провальный в его карьере. А я его все время смотрел. После чего, собственно, решил стать режиссером и вылетел из МАРХИ. А у братьев Коэн мне очень нравится «После прочтения сжечь», который, кажется, тоже не очень хвалили. И помимо прочего — вот эта их концепция «много шума из ничего». У меня даже есть мечта сделать группу, которая играла бы так же агрессивно, как Rage Against The Machine, но пела бы тексты про Винни-Пуха. То есть ты поешь дико исступленно и эмоционально о том, что этого не стоит. И, наверное, сказочные сюжеты — это тоже откуда-то отсюда.
Яна: — Еще же Андерсен важен.
Иван: — Ну да, Андерсен тоже вдохновляет. Андерсен вообще великий мужик.
Лиза: — Может быть, сказки — это то, на чем все сходятся, потому что каждый был ребенком.
Иван: — У меня есть еще одна связанная с этим мысль. Может быть, это пафосно прозвучит, но — я с трудом себе представляю человека, у которого наша музыка вызвала бы страшное отторжение. Например, мы однажды попали на фестиваль «Ренессанс», где, вообще говоря, собираются металлисты и готы. Ну просто мои друзья устроили фестиваль, и мы туда почему-то затесались. Выходим на сцену. Они стоят, смотрят на нас. Я говорю — ребят, а вы знаете группу The White Stripes? Такой одинокий голос из задних рядов — «ыыы!». Начинаем играть — и тут открываются задние двери, а оттуда выбегают работницы ДК со своими детишками. И закончилось тем, что Яна прыгает по сцене, а с ней прыгают пять семилетних девочек. Ну и так далее. Мы попадаем на какой-нибудь хипповский фестиваль — нас там тоже принимают. Правда, про «Пустые холмы» — это миф, что это хипповский фестиваль. Есть какой-то такой штамп — почему-то люди, которые считают себя продвинутыми, презирают «Пустые холмы».

— Ну тамошние организаторы тоже много кого презирают.
Яна: — Кстати, да, есть какое-то снобство с обеих сторон. И мы это снобство сейчас чувствуем в отношении нашей группы. То есть мы приезжали на разные фестивали, выходили на сцену, играли. То есть на «Пустых холмах» мы не играли как раз, но на других — да. И теперь, когда мы начинаем играть в клубах, есть люди, которые нам предъявляют какие-то претензии. Но ведь понятно всем, что мы не живем ни в какой коммуне! Мы студенты, мы работаем и так далее.
Иван: — Я вообще считаю, что те ребята, которые бродят по дорогам, все такие независимые, и кричат о психоделической реальности — что это вот все херня. И на самом деле реальность — это люди, которые сидят в своем офисе, копят на гитару и по вечерам пытаются на ней что-то долбить.
Яна: — Ну ладно тебе! В общем, мне кажется так. Что есть, с одной стороны, люди, которые там. А с другой — есть те, у которых уже настолько рафинированное сознание, которые настолько привыкли к тому, что все готовое, что уже не могут никуда поехать, а могут только в теплом клубе слушать музыку. И я вот думаю, что наша публика — она ни та, ни другая. Не клубная, не фестивальная — а где-то посередине. И надеюсь, мы ее найдем. Но обидно, что многие попросту из-за того, что мы выступали на всяких самопальных фестивалях, причисляют нас к хиппи. А другие, с которыми мы раньше были в хороших отношениях, ненавидят за то, что мы играем в клубах.
Иван: — На самом деле, на всех этих фестивалях интересно общаться не с олдовыми хиппи — это очень неприятная публика. А как раз с теми, которые раз в год берут рюкзак, надевают цветастые штаны и едут. С теми, которые в это играют. Мне вообще кажется, что в музыке и в культуре очень часто самые интересные штуки делают люди, которые не являются частью какого-то движения, а в него играют.
Лиза: — И еще фестивали хороши вот чем. Там все сначала приезжают, улыбаются друг другу и так далее. Потом ночью идет дождь, с утра вылезаешь и с палатки — и видишь, что никто с тобой не здороваются, всем холодно и так далее. И вот когда люди воспринимают музыку в такой ситуации — это по-настоящему. Там это очень хорошо и сразу видно — настоящее или нет.

— Касаемо клубных выступлений — я вот помню, что, когда на вашем концерте был, вы «Алису в Зазеркалье» на экране показывали. Это тоже часть образа?
Иван: — Ну мне не очень близок подход: мол, мы музыканты, выйдем, сыграем и до свидания. Для меня визуальная составляющая. Слово «шоу» звучит плохо, но на самом деле это здорово — когда группа воплощает образ, какую-то сказку несет. А что касается советских мультиков. Понимаете, мой институт, как и многие художественные институты, — это такое сборище анимешников. То есть ты заходишь в аудиторию, там сидит бородатый мальчик, показывает тебе рисунок и говорит: привет, это Кона Масину. Мальчику 25 лет! А я смотрю советскую мультипликацию, и по сравнению с этим все аниме — полнейшая хрень. И Гарри Бардин — это только верхушка айсберга. «Алиса в Зазеркалье» — мой любимый мультик, такая высшая планка. И в связи с концертом в «Икре» я бросил клич в группе любителей советских психоделических мультиков: мол, мы такая-то группа, послушайте наши песни и скажите, какие мультики нам, по-вашему, подходят. Мне прислали 50 мультфильмов. Я сейчас сижу-режу — если все удастся, будет очень круто.
Лиза: — В общем, у Вани есть детская непосредственность и недетские мозги и возможности. Из-за этого все и получается.
Яна: — Лиза! Ну хватит! Лиза у нас просто психолог.
Лиза: — Кстати, про это тоже есть история. Я работаю с детьми-аутистами, лечу их с помощью лошадей. И когда я начала этим заниматься, Ваня еще жил дома, они еще не были с Янкой женаты. А я каждый ужин рассказывала про аутистов, показывала какие-то трюки, лазила по стулу. Видимо, Ваня наслушался — и я через какое-то время слышу из-за его двери: «у него аутизм». Это была одна из первых песен, про Себастьяна. Я еще тогда ему говорила: Ваня! Это не подходим по таким, таким и таким признакам! (Смеются.)

— А амбиции есть у вас? Чего бы хотелось добиться?
Иван: — Не знаю. Для меня судьба профессионального музыканта — отнюдь не самое заманчивое, что возможно; более того, такая судьба не часто бывает хорошей. Понятно, что в той же Америке можно играть, что угодно, и на тебя в Нью-Йорке будет 200 человек приходить. А у нас, если ты этим не живешь… Мне хотелось бы как-то умудриться жить так, чтобы выступать раз в месяц в клубе, ездить куда-то, куда приглашают. Не уходить в это совсем с головой, чтоб с ума не сойти, но и на дилетантском уровне не оставаться.
Лиза: — Просто профессиональные музыканты иногда в 45 лет говорят — я уже не хочу, но я ничего, кроме этого, не умею. Кинчев так говорил. Вот такого бы не хотелось бы.
Иван: — К тому же — нас же очень много. И это и плюс, и минус. С одной стороны, мы репетируем на хорошей базе, для кого-то это, может быть, дорого — а мы скидываемся по 100 рублей, и все. Но при этом — нам, скажем, звонят из Самары: приезжайте к нам играть. Мы отвечаем — с радостью! А вы знаете, что нас 13 человек? Ой, мы вам перезвоним. И не перезванивают.
Яна: — Да чего там — мы даже не думали, что дойдем до того, что будем в таких клубах играть! Про нас вот пишут: вот, мол, непрофессионалы, молодцы, конечно, что пытаются занять нишу, в которой никого больше нет, перспективы есть, но одного дерзновения недостаточно. Да, мы не профи. Но если мы не поедем в Монреаль, не будем в Праге собирать стадионы — то мы не расстроимся.
Иван: — Вообще, у меня есть одна большая мечта: я ужасно хочу познакомиться в интернете с разными иностранными музыкантами, ездить по шведским клубам и там со всеми ними выступать.
Яна: — Знаете, то, что Ваня говорил, это очень важно. Когда мы заходим на Last.Fm и набираем название, ну не знаю, Architecture In Helsinki — нам показывают кучу групп, которые играют ничуть не хуже, но их никто не знает. А мы можем слушать их в плеере целый день, потому что они прекрасны. И что касается нас — нас не интересуют какие-то топовые места. Но если мы встанем с этими группами в один ряд, если мы сможем с ними дружить, если мы как-то сможем в России что-то такое организовать, если мы сможем играть также хорошо и будем делать это здесь, где мы живем и где нам удобно это делать, то это прекрасно — и этого достаточно. Потому что это и есть — ну, инди. А дальше — ну прекрасно. Если мы станем, как Arcade Fire, — что ж, замечательно. Ну неужели мы от этого откажемся?
Иван: — Откажемся! Я не хочу быть, как Arcade Fire!

«Краснознаменная дивизия имени моей бабушки» играет на Среде Горбачева 20 января, в 21.00, в большом зале клуба «Икра»

Честно скажу: мне не кажется, что интервью со Stone Cold Boys получилось сверхудачным — видимо, по той же самой причине, которую я настойчиво озвучиваю в каждом посте про группу. Зато оно вроде бы получилось веселым. И еще — я едва ли не впервые в своей практике столкнулся с таким именно что групповым, что ли, сознанием: музыканты говорили абсолютно на равных правах, не перебивали друг друга, а дополняли, развивали и продолжали; чувствовалось, что они и правда понимают друг друга с полуслова. Не знаю, ощущается ли это в тексте, но получилось вот что.

действующие лица
(на фото — слева направо)
Станислав Петухов, басист
Евгений Звягинцев, вокалист
Иван Хворостухин, гитарист
Павел Макаров, барабанщик
Дмитрий Папкович, «менеджер» (на фотографии отсутствует)

— Я буду вопросы задавать с точки зрения такого профана — во многом потому что таковым и являюсь. Ну вот, допустим — что такое стоунер-рок вообще?
Павел: Я бы для начала сказал, что у нас неклассический стоунер.
Женя: Но если в общем, грубо говоря — это рок-музыка 60-х и 70-х, на блюзовой основе, переигранная на современный лад и в пониженном строе. В определенной степени все это идет от Black Sabbath — но осовременено с учетом 90-х, и особенно — гранжа.
Павел: Ну да. Блюз-рок, хард-рок, просто замедленный — и на определенные темы. Психоделические там, дорожные…
Иван: Считается же, что стоунер Kyuss придумали в 92-м, да?
Стас: Просто им клеймо такое поставили, что они — стоунер-рок. На самом-то деле, отцы — Black Sabbath.
Женя: Но идеал стоунера в каком-то смысле — это именно Kyuss. У них есть несколько прямо классических песен. Ну и, в общем, добавить-то больше нечего. Тут еще такая вещь, что стоунер сейчас пытаются увидеть вообще во всем, в любом тупом хард-роке. Это, кажется, второе по популярности в Москве слово после слова… «Пиво», да?
Павел: «Путин»!
Стас: «Эмо»! Короче, смысл в том, что такая музыка в принципе может понравиться тем, кто любит музыку 70-х и раннюю сцену 90-х — гранж там и еще что-то.
Дмитрий: Кажется, Обозный из Rolling Stone хорошо сказал, что стоунер — это больше даже мироощущение, чем музыка.
Павел: А мне вот один олдовый тип в Питере говорил так. Я, мол, все компоненты стоунера люблю. Классический рок — люблю. Блюз — люблю. Хардкор — а Clutch начинали как хардкор-панк группа — тоже люблю. Но вот стоунер послушал — никак не прет, говорит. То есть, видимо, классический стоунер — это все-таки на определенные мозги музыка. Поэтому мы классический стоунер и не играем.

— Так а что ж вы тогда играете?
Стас: Хард-рок, южный стиль. (Смеются.)
Павел: Рок мы играем!
Иван: Да — рок-музыку. Ну у нас же, на самом деле, много всего намешано — блюзовые какие-то элементы, хардкоровые, джазовые…
Женя: Джазовые? По-моему, джаза у нас нет вообще.
Стас: Здрасьте! Есть у нас соло джазовые.
Павел: Два рисунка на весь альбом — это уже джазовые вкрапления, да? (Смеются.)

— Ну допустим. А как вы вообще к такому звуку пришли? От чего-то более тяжелого?
Стас: Нет, почему? Раньше мы ничего тяжелого не играли. На самом деле, когда мы собрались в таком составе, мы уже позиционировали себя как группа, которая играет околостоунеровую музыку. А пришли — все разными путями. Я играл тяжелый блюз. Ваниш слушал стоунер и захотел играть. Женя этим еще давно увлекся, когда в Америке жил.
Павел: А я просто знал, что такое стоунер. А у них не было барабанщика, поэтому они подумали, что я, может быть, подойду.

— Я правильно понимаю, что стоунер — это не только и не столько звук, сколько целая культура? Стиль там и все такое прочее.
Павел: Я бы сказал, что этого стиля больше придерживается аудитория, а не сами музыканты. Понятно, что есть много таких, которые слушают стоунер наряду с чем-то еще — ну и просто слушают. А есть те, кто именно в этой культуре. Их немного здесь, но они есть. И они уже следуют всему этому кодексу: клетчатые рубашки, женщины американских дальнобойщиков, курение гашиша и марихуаны, пожирание вискаря… Ну и так далее.
Женя: Я могу перечислить какие-то ключевые стоунеровые вещи. Охота, двухствольное ружье, виски, оленьи рога на стене, бильярд, блэк-джек.
Дмитрий: Все развлечения здорового мужчины традиционной сексуальной ориентации. Ничего особенного, короче.
Иван: Еще чтобы какой-нибудь фильм чумовой.
Стас: Из 70-х, со стрельбой. Или вестерн какой-нибудь. «Поезд на Юму», скажем.
Иван: Я, на самом деле, думал над этим вопросом — соответствуем ли мы какой-то культуре. И понял, что нет. Потому что для всех, кто в этой группе играет, такое звучание просто-напросто помогает находить общие темы. Своего рода общий язык. Если бы мы вдруг захотели стать рок-н-ролльной командой — вряд ли бы у нас вышло.
Павел: Ну да, мы пытались сделать кавер на The Sonics, у нас хуево получилось.

— Так а все-таки существует эта вся культура в Москве?
Стас: Таких людей немного, но они есть.
Павел: Еще к нам много приходит людей, которые слушают что-нибудь связанное с серединой 90-х — с гранжем, с альтернативным роком, с хардкором…
Дмитрий: Мне кажется, сейчас уже даже такой тренд начинает потихоньку возникать в Москве — в смысле 90-е.
Иван: Ну да, восьмидесятые уже снова не в моде, так что теперь будут 90-е. А потом двухтысячные.
Стас: Не, двухтысячные не надо. Мне кажется, всех достал уже тот рок, который был в 2000-ных…
Павел: Который не рок, на самом деле. В том смысле, что у меня, скажем, гордость за себя возникает, что мы рок-группа в типичном понимании этого слова.
Женя: Честный рок.
Иван: Без челок.

— То есть не модники, что ли?
Павел: Да дело не в моде. Все же в детстве слушали Motorhead там, Iron Maiden и так далее. И вот смотришь на них — ну, это рок-группа. А смотришь на тех, кто играет в 2000-ных, и понимаешь, что это нифига не рок-группа. Хотя бы банально по отношениям между собой — или по отношению к публике. А мы — рок-группа. И это хорошо. Потому что сейчас этого не хватает.
Иван: Дай я скажу! Просто когда мужики натягивают обтягивающие лосины, отращивают себе челку, красят ее в блондинистый цвет и поют, я не знаю, о любовных отношениях — ну это полное дерьмо. Гореть в аду им! (Все смеются.)
Павел: У него культовая фраза: «Я Иван, я против».

— Когда вы про отношение к публике говорите, вы что имеете в виду?
Павел: Меня очень вымораживало поведение групп 2000-ных, so-called «инди»: они себя позиционировали как таких эгоистичных интеллектуалов и к публике относились… Ну никак не относились. А когда смотришь на тех же хард-рокеров — они выходят, жмут руки поклонникам, кланяются, говорят «спасибо», пишут благодарности на альбоме. Это, мне кажется, как-то более правильно.

— Я-то думал, вы такие отдельные люди, варитесь в собственном соку, а вы, оказывается, в курсе тенденций более-менее.
Павел: Ну да, я инди-рок играл, и все это не закончилось ничем.
Женя: Но мы собирались, разумеется, не с точки зрения отношения к моде — типа кто против. На самом деле, когда мы собирались, даже найти гитариста, который понимает такую музыку, было не просто проблематично — это было практически невозможно. То, что Ваниш нашелся, это не то что удача, это, я бы сказал, судьба. До него было несколько человек — вроде и играют, и гаммы знают, и какие-то математические риффы умеют делать, но это было вообще не то.
Стас: Блюзового чувства не было.
Павел: Внутреннего ниггера.

— Ну хорошо, а какая-то вообще индустрия вокруг стоунера в Москве существует? Где вы концерты играете, например?
Павел: Если честно, мы даже не… У нас есть директор, который всем этим занимается.
Дмитрий: Не называйте меня директором! Я менеджер.
Иван: Не, менеджер — говняное слово. Я против. Давай просто — отец. (Все смеются.)
Дмитрий: Я просто люблю эту музыку, пришел однажды к чувакам на репетицию, послушал — ну и решил, что надо это продвигать. Мы завели сайт stonerrock.ru — точнее, он уже был, но там стояло болото и ничего не обновлялось до этого. Начал там заниматься какими-то новостями… Но на самом деле я все это затеял, чтобы вот эти вот четыре человека молодых стали звездами.

— И все-таки — существует какое-то коммьюнити, которое вы могли бы своим назвать?
Павел: Да, конечно. Есть групп пять-шесть в обойме. Мне лично очень нравятся Evil Cosmonaut.
Все вместе: Они нам всем нравятся.
Павел: Они играют более классический стоунер, но именно это настроение очень хорошо подают.
Женя: Ну и в плане музыки они нам ближе, чем кто-нибудь другой, потому что у них иронии много.
Павел: Есть еще Cactus Jumper, первые наши стоунер-рокеры. Есть Brand Band, есть The Re-Stoned.
Женя: The Re-Stoned — они постарше и для аудитории повзрослее, для той, которая в первую очередь ценит профессионализм.
Стас: А «Космонавты» и мы — в большей степени про рок-угар. Про такое расхлябанное отношение: давайте бухнем — и давайте сыграем.

— Вы так все хором объясняете — у вас вообще есть кто-нибудь главный? Как, скажем, сочинение песен происходит?
Дмитрий: Я могу сказать, как происходит творческая работа. Они ни один рифф, по-моему, никогда на трезвую голову не сыграли. Когда демо писали — это был просто трэш, да и на альбоме ни одна нота, по-моему, не была записана в трезвом виде.
Стас: Подожди — вопрос все-таки был про то, как сочинение происходит. В основном — как импровизация. Кто-то приносит один рифф, или барабанный бит, или еще что-то, начинает играть, кто-то подыгрывает, ну и так далее. У нас нет такого, что кто-то приходит с готовой от начала до конца песней.
Павел: Тут еще надо сказать, как Женя слова сочиняет. Мне очень нравится его подход — в том плане, что он старается больше внимания уделить не столько тексту, сколько тому, чтобы слова звучали в контексте музыки. То есть мы играем, он уходит в соседнюю комнату, слушает издалека, потом раз — выходит и поет.
Иван: Он последний раз прям при мне на ходу песню сочинил. Я играю рифф, он начинает петь какие-то слова. Я спрашиваю — ты, что ли, заготовил текст заранее? Оказывается — просто сразу сочинил.
Женя: На самом деле, это очень сильно зависит от того, какую музыку вы даете. Как только парни начинают рубить, какие-то слова сразу напрашиваются сами собой. Для меня это вообще один из основных критериев оценки музыки — когда она мне нравится, мне автоматически хочется подпеть.
Павел: Да, если мы играем что-то и Женя не подпевает, — значит, это дерьмо.

— А тексты на английском — потому что стоунер-рок другим не бывает? То есть о русском вообще речь не шла?
Стас: Ну рок — это на английском музыка, естественно. Мысль о том, что рок-музыка может быть на русском языке, у меня лично в голове не укладывается.
Иван: У меня всегда было ощущение, что русский рок, за исключением парочки групп, — это больше поэзия, положенная на музыку.
Стас: Я вообще не считаю ее роком.
Павел: Мне кажется, все русские вещи, которые действительно хорошо получаются, — это не традиционная музыка. «Аукцыон» — авангардисты. Tequilajazzz — более традиционные, но все-таки тоже куда-то туда. Там, «…И друг мой грузовик», еще кто-то.
Дмитрий: А если такую музыку, как у SCB, играть с русским вокалом, получится просто тяжелый русский рок.
Женя: Да у меня и не получится, на самом деле. Я очень плохо сочиняю по-русски. То есть даже не то что плохо, типа рифмы не получается подбирать — получается. Просто не выходит избежать каких-то клише, которые я еще в школе подцепил, когда мы, грубо говоря, наших поэтов изучали. А по-английски получается очень свободно, даже не задумываешься — рука пишет и пишет, а потом перечитываешь: о, хорошенькая получилась штука. А когда ты сидишь и вымучиваешь одно слово — это уже не песня.
Дмитрий: Вообще у нас странная реакция публики на английский язык в текстах. Эти же самые люди, они же не стремаются слушать какие-то коллективы западные. Но при этом они знают, что группа из Москвы, и сразу возникает вопрос — почему не на русском? По-моему, это странно.
Женя: Еще есть такой барьер: многие слушают англоязычную музыку американского происхождения и судят по ней. Мы совсем недавно прочитали пост в группе вКонтакте, типа: «произношение отдает рязанщиной». Я, на самом деле, очень долго смеялся. Потому что, во-первых, я всегда гордился своим произношением, а во-вторых, изначально, когда начал петь с SCB, я решил, что делать американские окончания в словах и прочее — это не очень почетно, и стремился как можно дальше от этого уйти. Смотрел целенаправленно фильмы, где говорят ирландцы, англичане, слушал, как они произносят окончания. Я стараюсь петь на чистом английском. На английском, на котором говорят в фильме «Властелин колец». Или даже в книге. Я очень люблю старомодные выражения английские.
Дмитрий: На самом деле, Женя специально жил в месяц в Рязани, чтобы окончания потренировать (все смеются).

— А о чем песни? Я слушал альбом, но, признаться, в тексты не вник.
Павел: Ну, серьезных посылов из серия «религия» там, «социум» — этого всего нет.
Женя: Либо какая-то ситуация, либо настроение, либо коротенькая история, персонаж…
Павел: Вот есть песня про парня, который был влюблен платонически в мумию Хатшепсут египетскую. И решил ее спиздить, разбинтовать дома и, в общем…
Женя: В припеве, если переводить на русский, что-то вроде: «я хочу тебя размотать и поцеловать, несмотря на то что твоя кожа сухая, как дерево, и твердая, как кирпич». И он ее называет не Хатшепсут, потому что у него плохо с памятью, а Hot Sheep Soup — горячий овечий суп. Вот такая вот песня.
Павел: В общем, все равно про телок обычно получается.
Женя: Ну… В принципе, если все вот эти убрать завуалированности, то будут общепринятые в хорошей рок-группе темы — женщины, бухло и так далее.

— Мне показалось, что у тебя вокал чем-то на Паттона похож. Не знаю, тембром, что ли…
Женя: Может быть, по издевательским интонациям. Этому я очень хочу у него научиться. Вообще, я очень много самой разной музыки слушаю, там, не знаю, Spiritualized, The Dead Weather, Алишия Киз, музыка к восьмибитным играм… Но если брать любимых музыкнатов — это Хомм, Паттон и, как единая группа, Led Zeppelin. Это три святилища для меня такие.

— А остальные что слушают?
Иван: Я слушаю хип-хоп и драм-н-бэйс. Много. Обычно — всякие американские радиостанции в интернете, которые какой-нибудь один стиль крутят. Плюс на меня очень сильно хардкор повлиял, группы, которые смешивали живое звучание с речитативом. Hed PE, Audioweb. Особенно те, у которых на вокале были чернокожие. Я вообще люблю черную музыку.
Стас: Я последние годы очень много слушаю джаза и блюза — в основном из конца 60-х и начала 70-х. Ну то есть совсем такие хардкоровые блюзы, когда один негр сидит с гитарой и играет.
Павел: Я слушаю панк-хардкор. 60-е, поп тогдашний, психодел. Всякие психоделические штуки из 90-х — Flaming Lips, Mercury Rev. Сейчас вашингтонский хардкор прет, потому что погода хуевая. Ну и еще — джаз, я подсел на боп и хард-боп в последнее время.

— Альбом ваш — это набор песен, или все-таки какая-то единая вещь с концепцией и прочим?
Женя: Набор песен. Концепция у нас была одна: мы хотели зафиксировать какой-то определенный исторический момент для себя как для группы. Точку хотели поставить. На момент записи у нас уже были какие-то новые песни, но мы их целенаправленно не делали — взяли для себя какой-то рубеж, какую-то границу, чтобы песни можно было называть для нас уже классикой.

— А название что означает?
Женя: «Just A Fish» — это песня, которая будет на втором альбоме, но мы решили сделать ее названием для первого. Песня про то, как последняя в своем вымирающем виде рыба говорит: «Вот когда я сдохну, я стану знаменитой, потому что я последняя. За мной будут гоняться, меня будут ловить, меня будут в учебниках печатать». И одновременно Дима нам озвучил, что рыба в журналистике — это… Что за понятие?
Дмитрий: Ну рыба.
Женя: Шаблон, то есть — ну вот то, с чего мы начинаем, грубо говоря. Ну и мы не сидели, не заморачивались — мол, нужно посыл внести в название альбома…
Павел: Я заморачивался. Но придумал такое глобальное эпохальное говно, что не буду даже говорить. Я просто много построка слушал раньше. Но больше я этого не делаю. У меня просто перестал вставать, когда я слишком много построка стал слушать, и я завязал с этим. Я пробовал ебаться под God Is An Astronaut, думал, что это романтика какая-то, но у меня не получилось (общий смех).

— А как получилось, что пластинку вашу Вова Терех издает? Я бы вот так не предположил, что вы как-то близки идеологически или по-человечески.
Павел: Да мы с ним и знакомы раньше не были. Он просто пришел на какой-то из первых концертов, ну и сказал, что это рок-н-ролльный угар. А он, значит, поклонник рок-н-ролльного угара.
Женя: Я первый раз «Ривущие струны» услышал, когда мы с ними вместе на дне рождения Вовы играли. То есть до этого я их слышал на разогреве у Игги Попа, но не запомнил — запомнил только, что чувак очень много «хуй» орал в микрофон, и мне это дико понравилось. Ну и да, я думаю, что у нас есть с ними одна общая черта — действительно, и мы, и они любим угар.
Иван: А я как-то раз у Вовы дома всю посуду ему перемыл грязную.

— Что дальше? Выпустите вы альбом — и? Все-таки вы в довольно специфической нише находитесь и так далее.
Женя: Я частенько об этом думаю, но, честно говоря, конкретного бизнес-плана нет ни у меня, ни у кого из нас, я думаю. Но тут начинать надо с того, что мы все жутко повернуты на музыке. И даже если нас вдруг бы что-то очень сильно остановило и огорчило, и все бы решили забросить это дело, я гарантирую — прошел бы месяц-два, и мы бы опять собрались. А потом… Не знаю, я считаю нас очень перспективной командой. И если не попрет здесь, то…
Дмитрий: Уедете в Австралию. Там овцы, кстати. Hot Sheep Soup.
Женя: Ну не в Австралию. У меня есть друзья в Штатах, и знакомые в Европе, и, я думаю, нанося точечные визиты, можно было бы вырваться за границу.
Павел: Я не вижу ничего нереального в том, чтобы попробовать прорваться — потом уже, когда мы наберемся сил здесь. Меня, на самом деле, всегда огорчало, что все, что получалось у молодых московских англоязычных групп, — это пара публикаций в журналах, пара концертов в хороших клубах, альбом — и все. Что их потом останавливало? Не знаю, может быть, кто-то вырастал, уходил в работу, в учебу, в семью, или просто они исписывались… Я бы хотел этот поганый барьер преодолеть. И дело даже не в стремлении за границу, а в том, что хотелось бы делать хорошую музыку, хотелось бы, чтобы ее слушали, о ней писали, ну и так далее.
Женя: У нас еще не очень развита такая культура, чтобы просто на выходные пойти послушать какую-то хорошую группу — если она не приезжая, если она не на обложках журналах. В той же Европе или Америке эти сообщества людей, которые определенную музыку слушают, они всю неделю торчат по клубам. На одних ходят, на других…
Павел: Либо являются завсегдатаями одного конкретного клуба, где играют такую музыку. Мне кажется, это даже более важно, чем коммьюнити. У меня всегда по этому поводу болела душа — я завидовал вашингтонским хардкорщикам 90-х, у которых была глобальная тусовка и которые знали, что всегда услышишь то, что хочешь услышать.
Женя: Плюс, допустим, в том же Балтиморе есть такое радио HFS, которое делает все возможное, чтобы найти перспективные молодые группы — чтобы они были первыми, кто их поставит в эфир и так далее. И у них есть свой огромный фестиваль трехдневный.
Стас: А на наши фестивали эти все, «Крылья», «Нашествие», туда же, кажется, вообще не берут российские группы, которые на английском поют, да? Хотя та публика, которая туда ходит, она и по-русски-то с трудом умеет разговаривать…
Женя: Меня касательно публики еще вот что поразило. Мы с Пашей месяц назад были на концерте Rekevin. «Гоголь» был полный. Но слушали Rekevin только те люди, которые столпились у сцены. Остальные четыреста человек стояли к сцене спиной и разговаривали. Я так и не понял, зачем они туда вообще пришли.

Презентация первого альбома Stone Cold Boys «Just A Fish» — 16 декабря в большом зале клуба Ikra, в 21.00, в рамках Среды Горбачева.

Она не может влезть ни в один проем. Похоже, что вся масса обещанных постов — про чужую критику, про путеводитель по записям — отменяется по техническим причинам (ну или, во всяком случае, откладывается до следующего подходящего повода — думаю, таковой не заставит себя ждать). Зато вот интервью с Арсением, лидером Padla Bear Outfit. Очень большое — но вы же понимаете: Падла уже успел столько всего сделать и сказать, что вопросов накопилось порядком.

— Расскажите про ваш, так сказать, бэкграунд. Вы же в куче разных групп играли до Padla Bear Outfit: The Богатые тоже плачутs, The Dvoe’s, «ЦРУ», еще что-то. Какие-то следы в сети остались, но что это было и когда — толком непонятно.
— Ну да, были у меня всякие метания. Все время существовало желание создать идеальный ансамбль. Было представление о том, какой должна быть группа: какой-то классический набор музыкантов, при этом она должна быть компактной и не особо обычной. Вот эти критерии хотелось совместить — ну и туда, сюда… А в итоге я пришел к тому, с чего еще в 10-м классе: гитара акустическая и песни свои. Если конкретно, то, например, The Dvoe’s — это был мой любимый ансамбль, там приятнее всего было играть. Но, во-первых, там все было спизжено с The White Stripes, хотя меня это не очень расстраивало. А во-вторых — я тогда работал, меня с работы выгнали, деньги закончились, репетировать платно возможности не было, а девочка тоже не могла платить одна. Ну и все. В «ЦРУ» было много народу, мы думали играть такую математическую музыку, тоже, в принципе, спизженную, но по-русски. Первая группа, The Богатые тоже плачутs, — это был вообще какой-то трэш, что-то такое похожее на Warlocks, такой психоделический гаражик, ну тоже пизженная музыка (смеется). Но ведь вообще вся история русской музыки, все, что здесь ни делается, — одно большое караоке. В общем, все эти группы закончились в тот момент, когда у меня пропала возможность играть, я сидел дома — и, поскольку не мог ничего не делать, решил записать «Хипстера». Тут, кстати, тоже хочется сказать — я слежу за вашим общением с другими артистами — так вот, это так названо, не чтобы заметили, а потому что там была особенная ситуация: в конце альбома есть ремикс, и группа, которая этот ремикс сделала, стала уже песню играть на концертах и так далее; пришлось как-то акцентировать, что песня моя.
— А сколько вообще длилась ваша история до Padla Bear Outfit?
— Вообще? Лет с 12, наверное. Мне кажется, я тогда остановился в развитии — с 12 лет я больше ничего не хочу делать, кроме музыки. Что-то было и до The Богатые тоже плачутs — какие-то школьные рок-коллективы и так далее. И все с разными задачами. Каждая новая группа делалась с какой-то целью. Скажем, целью The Dvoe’s было сделать блюз-трэш по исполнению и Окуджаву по песням. Ну или «Браво» в таком детройтском варианте — они были хороши для переработок. «ЦРУ»… Хорошо, что они закончились, потому что я сейчас представляю, что из этого могло бы выйти. Какая-то каша. В общем, основная проблема была в том, что мы не записывались. Записи стоили кучу денег, и никто не хотел платить, все жались. В итоге пришлось записать что-то самому.
— То есть в 12 лет у вас какой-то перелом произошел?
— Мы в 12 лет пошли с товарищем учиться играть на гитаре, почти случайно. И после года обучения он стал записывать на кассету свои песни, принес мне 90 минут своей музыки. А я вроде как играл и пел лучше, но у меня не было своих песен. И я подумал: «Ну ничего себе, этот урод написал столько песен галимых». Начал ревновать — и стал сам сочинять.
— А в университете вы каком учились? Вы же только в этом году закончили, я так понимаю?
— В Институте культуры и искусств. Ну, обучение мне сильно мешало. В конце концов, когда все сдавали дипломные проекты, пришлось предоставить диск и сказать, что вот он — мой дипломный проект. И это даже приняли.
— Это был «Хипстер»?
— Да-да. Диск с оформлением и прочим. И я Дениса Бояринова (музыкальный редактор сайта OpenSpace — Прим. ред.) попросил написать какую-то бумагу трэшовую, что это мой проект и так далее. В общем, пришлось притянуть за уши, иначе нечего бы было предъявить комиссии.
— Я правильно понял, что до того, как вы придумали Padla Bear Outfit, была какая-то пауза? Почему?
— Ну да. Были какие-то причины, чтобы перестать выступать с большим количеством людей. Наверное, немного не туда я шел, играя в клубе Mod каждый месяц. Хотелось иметь какую-то красивую вещь. С красивыми артистами, с красивыми фотографиями, с какими-то более-менее адекватными записями, с оформлением. А там вообще все было ужасно — приходилось одевать музыкантов, давать свои вещи, водить к парикмахеру, чтобы более или менее люди немножко переставали быть каким-то говном.
— Ого. То есть для вас визуальная составляющая с самого начала была важна?
— Да, конечно. Ведь у нас же у всех русских артистов проблема – наденут майку и джинсы, ноги расставят и вперед, типа творцы. Какой-нибудь там Чернецкий, дай ему бог здоровья… Или недавно видел новый клип Чистякова, про какое-то животное — очень уебищно, конечно. Правда, сейчас уже другая крайность начинается – перенаряжаются. Я сейчас немножко покрутил головой, и история, когда люди ходят за трендом, меня очень, очень пугает. Многие знакомые, более-менее образованные и соображающие, представляющие себе положение вещей, почему-то внутренне идут за такими вещами, становятся копией непонятно чего трендового. Какие-то индейские перья, шляпы… Этого, мне кажется, тоже надо избегать. Но вот наши дорогие, как их называют, хипстеры — это неплохо, по крайней мере. То есть плохо, но не совсем.
— Вот вы говорите, что не имели в виду, чтоб вас заметили и так далее. Но у вас же само название игры построено на цитате, на игре, на подмигивании. Как-то нелогично получается.
— Я, кстати, Панду Беара послушал впервые несколько месяцев назад. На тот момент я его не слышал — знал, что он существует и что это такое примерно, но не слышал. Не знаю… Мне нравился Archie Bronson Outfit, и хотелось как-то слово Outfit приплести. Я написал эти три слова на бумаге — мне понравилось, как они смотрятся, хотя я всегда был против нерусскоязычных названий. Пожил с ним некоторое время и решил, что надо так и назвать. Видимо, такой незакончившийся постмодернизм дал о себе знать тогда.
— Насколько просчитанным вообще был этот ваш первый пост? Ролики на YouTube, название, образ… Вы имели в виду, что это должно вызвать реакцию, пусть даже такую негативную-юмористическую?
— Мне как раз ничего негативного и юмористического не хотелось. Но получилось, как всегда, не как хотелось. Я помню, как записывал все эти видео, переодевался, думал, что вот – нормально… Очки надел из магазина молодежного — сейчас-то уже такое стыдно было б надевать. Ну а название — я уже сказал, да, название слишком пошлое. Там даже оформление такое: вот эти мухи, которые сидят на обложке, сахар просыпанный — в том смысле, что тема уже такая олдовая, и все равно все летят, как мухи, на это слово. А вообще — не знаю, может быть, это и плохо – серьезно относиться к себе и бла-бла-бла. Но мне кажется, что, поскольку музыка наша, что ни для кого не секрет, в глубокой жопе, сейчас не время шутить по этому поводу.
— И все же — вы ждали какой-то реакции на этот ваш выход? Что вы почувствовали, когда она произошла?
— Ну я же большое количество лет этим занимаюсь. И, не знаю, может быть, это уже какое-то вспревание мозга, но я не представляю никакой другой род деятельности для себя. И мне казалось, что что-то уже должно начаться, хватит сидеть. Помню, что когда позвонил Кирилл [Иванов] и предложил сыграть с «СБПЧ» (я их не слушал, но понимал, что это группа не из тех, с кем я привык выступать в Mod), я подумал, что вот — началось. Ну, началось и началось. Я вообще стараюсь не читать ничего, что пишут, кроме каких-то профессиональных вещей — ну там, зайти в Last.FM, посмотреть, сколько послушали. Когда читаешь, начинаешь терять себя. Про то, что такое сайт OpenSpace, я узнал уже после «Темных лошадок», перед тем, как ехать на «Винзавод». А с «Афишей» была единственная радость, когда рецензия на альбом вышла. Все остальные там какие-то заметки — что за история такая, Падла, не Падла, это не очень интересно. А тут я увидел, что вот: я поработал, произошло то, что должно было произойти. Ты музыкант, про тебя написали в обзоре дисков.
— Я видел три ваших концерта, и от одного другого звук группы очень сильно менялся. Это какая-то естественная эволюция?
— Как вам сказать… Тут все сложно. Каждый раз, когда мы собирались как ансамбль — на точке, раз в неделю, чтобы репетировать, ну как положено — так вот, каждый раз мы готовили программу к конкретному мероприятию. Вообще, мне кажется, концерт должен какие-то задачи выполнять. Решать какие-то проблемы. Мы вот пока не ездили такой стопудовый тур, когда в неделю пять концертов и надо каждый раз играть одно и то же – мне кажется, можно с ума сойти просто, уже какая-то механистичность будет. А сейчас каждый концерт – событие. Каждый раз соотносим его с тем, чего мы хотим и чем мы сейчас живем. Например, когда мы играли в «Солянке» после Пикника «Афиши»…. Ну, там было все довольно трэшово — все были упоротые, глаза стеклянные, мы еще и после диджея играли, так что было как-то им всем не до року. Но у нас была задача Африку сделать. Мы жили Африкой, африканской поэзией, я замотался мешком, босиком вышел – как-то так.
— А что в «Икре» будет?
— Сейчас, поскольку «Xalkolivan» вышел, нужно, мне кажется, его исполнить живьем. К тому же у нас было пару месяцев назад увлечение апокалипсисом — не 2012-м годом и концом света, а апокалипсисом на внутреннем уровне. Я прослушал всю музыку за нулевые — весь этот шум, дроун; везде там лес как-то фигурировал — и мне стало страшно. Подумалось, что все эти песни — это реквием, а везде появляющиеся лесные мотивы, народные, этно, которого никогда не существовало, – это прощание с природой. Соответственно, у нас тоже было какое-то такое ощущение конца. Сейчас оно уже проходит немного, но нужно, может быть, поставить точку — вот как раз 2-го.
— То есть концет будет на базе «Xalkolivan»?
— Первая часть — да. Вторая – нет. Ну тут опять всплывает эта пресловутая проблема рабства… Мне вообще сейчас интересны поиски того, где зарыта по-настоящему освобожденная музыка. Но занялись мы, может быть, поисками свободы, а по ходу получилось что-то другое. Мы сейчас репетируем эту первую часть концерта, она получается очень странно — но там приходит этот эффект: как будто кто-то появляется, и ты начинаешь его держать, как какого-то змея, дракона такого китайского надутого, и управлять им. То есть цель поиска свободы пропала — видимо, мы еще недостаточно развиты для таких задач — но появилось в качестве внутренней цели ожидание этого прихода.
— Вот этот поиск свободы, о котором вы говорите, — поиск свободы в себе? В своей музыке? Или в чужой?
— Поиск свободы вообще в музыке. Все песни как устроены – цепляет или не цепляет мелодия, кажется ли она честной. А если исходить из того, что все мелодии, в принципе, давно уже сыграны, это как-то …. Почему, например, в живописи Ротко и Поллок – это нормально, дорого и все такое, а Штокхаузена никогда не будут слушать массы? В ХХ веке произошел уход от формы на всех фронтах искусства — но почему-то в изобразительном искусстве приняли, что уйти от формы – это неплохо, а в музыкальном – нет. Эта форма по-прежнему остается, по большому счету, даже диссонанса нет нормального. В 90-х думали, что электронная музыка освободит это все, но видите, как получилось, она сама себя куда-то загнала. Понятно, конечно, что артисты, и мы в том числе, просто попадаем под зависимость — особенно если это живая музыка — от физиологического удовольствия играть песни, петь мелодии. И это приятно, но для мировой истории движения музыки куда-то это ничего не значит. То, что ты сейчас занимаешься сублимацией какой-то на сцене, —да, хорошо. Но помимо тела можно еще мозг подключать, мне кажется. Мне сейчас интересно искать какую-то отечественную гармонию. Мне кажется, у нас был прецедент, когда почти открыли эти двери. Я никогда особо не любил Башлачева, потому что он не очень музыкален, ну и надрыв у него такой отечественный, довольно-таки занудный — но недавно я понял, в чем его сила. Вот, скажем, «Русский альбом» БГ — я считаю, что это было лучшее, что сделано в русской музыке. Потому что это действительно русская и действительно музыка. Она без каких-то отсылок к кино, к постпанку, туда, сюда. И она непошлая. Это звучит, как… Ну вот я читал, как Боб Дилан искал американскую душу. Я представляю, как ему надоел, особенно в 50-х, бесконечный успех вокруг, бесконечные довольные лица. И вот он начал искать этого черного американского человека, какую-то американскую готику, и действительно нашел ее. Ну вы, наверное, сами читали — как он ходил в библиотеки, смотрел старое кино, выискивал это все. И достучался до какого-то американского подсознания. И «Русский альбом» — это такая же тема.
— Я, кстати, почти согласен. Ну то есть я переслушивал недавно и понял, что по совокупности, наверное, «Русский альбом» самый крутой из того, что здесь было сделано.
— Он очень отличный. И он вне времени, потому что он честный. А честный он из-за того, что нет там какого-то этого нью-вейва, а есть — поиск непошлой внутренней русской истории. Чуть-чуть позже, чуть в «Навигатор» или «Снежный лев» — уже все, пизда. И возвращаясь к Башлачеву — я понял, что ветер-то дул оттуда. Что Потолок (имеется в виду Гребенщиков. — Прим. ред.) насмотрелся и так или иначе все это развил очень грамотно, — ну, мне так кажется. Ну и вот. Мы сейчас много думаем о конструктивизме, был ли он действительно исключительно русским — может быть, можно оттуда что-то выкрутить. Курехина не хочется трогать, потому что все сейчас артисты пойдут Курехина трогать. И так ведь понятно, что все сейчас будут искать эту русскую историю.
— Ну вот мне до последнего времени это не было понятно. А теперь, чем больше говоришь с какими-то музыкантами разными совсем, тем больше возникает ощущение, что действительно так получается. И меня это чертовски радует, честно говоря.
—Я вот недавно слушал нарезку какого-то мадридского техно 80-х. И там была группа, которая играла один в один как Suicide. А я очень люблю Suicide, очень. И когда я услышал все то же самое, но по-испански, мне это понравилось намного больше, чем по-английски. И я подумал, что… Не могу судить, но если бы я жил в англоговорящей среде, то мне бы уже надоел давно английский язык. Мне кажется, что там есть потребность в какой-то чужой речи. Что можно петь по-русски и там. Ну посмотрим.
— Вы про Padla Bear Outfit говорите «мы». «Мы» — это кто? Все-таки это какая-то коллективная вещь, или вы главный?
— Вот эти двое человек, с которыми я играю, барабанщик Даниил и гитарист Женя —это единственные люди, которые что-то понимают. Это типа единомышленники. Я же всегда хотел именно ансамбль. Я думаю, что в этом ансамбле плюсом можно считать освобожденность тех, кто в нем играет, от нехороших клише, и, напротив, забитость ее хорошими клише. И вот «Xalkolivan» — это именно коллективное творчество, и, я думаю, моя любимая пластинка. Потому что — там получилось. Там стало понятно, что мы не слишком хуевые для того, чтобы что-то такое пробовать.
— У Padla Bear Outfit невероятная производительность труда. Четыре альбома за год, три — за последние полтора месяца. Это у вас так поперло? Была вообще идея, что надо выпускать по альбому в две недели, чтоб все просрались?
— Так получалось. Что-то было готово уже давно, и не было смысла это задерживать. Хотя в то же время, конечно, понимал, что если так делать, пластинка за пластинкой — может быть, у кого-нибудь там начнет что-то шевелиться в голове.
— Мне показалось, что этот ваш ход докручивает до абсурда всю эту историю про переизбыток музыки. Когда она уже начинает хлестать через край, что ли.
— Может быть, и так. А может быть, так: перестаньте уже слушать все это ваше слишком-много-музыки, вот вам один ансамбль, в котором есть все. Все за вас уже отобрано. Мне вообще всегда казалось, что когда у людей по 200 гигабайт на айподе, информация дико обесценивается. Выпусти какой-нибудь сингл — затрется моментально. А тут пожалуйста: заливайте, заполняйте себе память.
— То есть у вас всегда так много всего писалось? Или пошло, когда все это закрутилось вокруг вас — концерты, приглашения?
— Да нет, так было всегда. Но было по-разному. Скажем, в случае «n i c h e g o» мне надо было писать песни, чтобы выжить. Мне казалось, что я живу только до тех пор, пока пишу песни. А вообще — слишком много всего отвлекает. Если бы была возможность, я бы только тем и занимался, что сочинял и записывал.
— А как вы относитесь к вашим, так сказать, последователям? «Лемондэй», «Лолли Поп», они же явно действуют теми же методами.
— Ну пусть действуют. Для меня эти методы уже неинтересны. «Лемондэй», я так понимаю, вообще образовались после первого нашего концерта – я помню, как эта девушка меня спросила: мол, что нам делать? Я говорю – выложи на ютуб (смеется). Пошутил. Ну вот они выложили. И все у них нормально. А «Лолли Поп» — мне кажется, они вообще отдельно. Они мне больше нравятся, они похожи на тви-поп какой-то, на какую-то инди-штучку. Не знаю… Мне, например, очень больно было играть на гитаре с дыркой. Потому что вся эта традиция галимая русско-рокерская – она надоела. Я от необходимости за эту гитару взялся, а не от любви. То есть бардов я люблю – ну не бардов вообще, а Галича – но, в принципе, вот эти какие-то все разливания под гитару с дыркой никогда мне не казались ни смешными, ни новыми.
— Но Башлачев-то тоже под гитару с дыркой был.
— Потому что ничего другого не было. Это все от безнадежности. Видимо, у нас получается так, что приходится действовать, исходя из обстоятельств. Есть в этом всем какой-то фатализм. Приходиться вертеться — и это по-своему интересно. Вот, скажем, Джек Уайт в The White Stripes сознательно себя ограничил: барабаны, гитара, голос. И все, и пляшешь в этом. Активизируются какие-то резервы в мозгу. Но вот гитара с дыркой — это необходимость, которая была очень мерзкой. И ребята, которые играют на акустических гитарах, мне не могут быть интересны. Особенно русские.
— То есть у вас нет идеи, что за вами кто-то пойдет и так далее?
— Может, пойдет, может, нет. Дело в том, что мы сами себе историю не пишем, а пытаемся проживать. Мне вообще почему-то кажется, что недолго осталось тут тусовать, в жизни. Нужно сделать что-то — побыстрее и побольше. Вы понимаете, что этот ансамбль со словом «Падла» — он для того, чтобы появилась такая музыка, которую сам бы скачал в интернете и стал слушать. И если б появилась какая-то группа отличная русская, которая поет по-русски и с нормальными текстами, я бы, наверное, этим и не стал бы заниматься. Но поскольку… Вот меня где-то спрашивали — мол, кто с вами рядом идет? Никого нет.
— То есть вам вообще никто не нравится из местных?
— Не то что не нравится. Там нечему нравится. По крайней мере, появилось какое-то такое дрожжевое брожение. Оно может загнуться через год, а может разбухнуть куда-то. Но все, что пока есть, — это все какой-то дикий трэш.
— То есть вы следите, слушаете? И никто не нравится? Не знаю там, Narkotiki, «СБПЧ»…
— Слежу, конечно. Никто не нравится. Потому что это все компромиссы. Это все не по-настоящему. Я им не верю. Не хочется говорить про «СБПЧ», но у «Наркотиков» потолок – это MTV. Когда они стукнутся головой об этот потолок – посмотрим, что будет дальше. Я не хочу никого обсирать, но что делать — мне не нравится. Вот группа «Юго-запад» мне более-менее нравится. Чистяков мне нравится. Даже «Кирпичи» мне нравятся. И даже мы вчера выяснили, что нам и «Ленинград» нравится (смеется).
— Я еще хотел спросить про эту вашу гиперцитатность…
— Плохо. Это плохо. Но есть песни, которые совсем свободные. А есть… С одной стороны, хорошо слушать музыку, с другой — плохо, потому что потом эту музыку хочется сделать своей. И у меня клептомания довольно-таки развита, я, когда пьяный, могу какие-нибудь вещи утащить. Вот, скажем, «Партизаны-наркоманы». Я услышал «Suicide Commando». Год ходил и ныл внутри себя – черт, черт, она должна быть по-русски. И через год написал-таки. Это сильнее меня — я просто не могу иногда, спизжу, а потом ругаюсь. Но есть и что-то честное. Вот «Xalkolivan», например, — он честный. А так это все к тому, что пока у нас все — караоке по-русски. И наша музыка тоже. Но, скажем, какой-нибудь гараж американский, который сделался явлением через время, вначале тоже был караоками американскими на «Битлз».
— Ну у вас же не только переводы есть, но и, так сказать, переделки. «Мягков», «Vice»….
— «Vice» был от злости написан. Злости от того, что группам нашим не надоело с блядским выражением лица петь «Пригородный блюз». И «Мягков» тоже туда-то куда.
— А цитаты внутри текстов песен?
— Ну да. Чтобы люди еще и немножко обратились туда, сравнили. Чтобы такой Джойс и Гомер получался (смеется). О, боже… В общем, пока что мы еще не свободны от этих гиперссылок бесконечных.
— Но вы все равно поете о том, что здесь и сейчас, в конечном счете. Хотя вот апокалипсис…
— Ну апокалипсис — это тоже то, что здесь и сейчас, у всех. Не знаю… Мы живем, мы поем о том, как мы живем (смеется). Что-нибудь такое. Можно сказать, что одним «Газпром» диктует песни, а нам все диктует Бояринов. Или вы.
— А вот песня «Валентина»…
— Она про Матвиенко, конечно – и про Роберта Де Ниро, ну в смысле таксиста лысого, который пошел стрелять: Валентина доигралась. Мы тут, кстати, сделали песню — «Медведев, я слишком пьян, чтобы трахаться». Хотелось спеть имя президента так, чтобы это было музыкально – Медве-едев – и чтобы молодежную проблему какую-то затронуть. Напиться — это же очень молодежно, ну и половые отношения — молодежная проблема всегда была. Но песня плохая получилась, скорее всего, ее не будет. Дело в том, что музыка должна так или иначе соотноситься с существующим моментом. И в политике тоже. Аполитичность, друзья, это уже не про наше время. Хоть у нас так и устроено все, что никуда не походишь особо много. Вон как в Швейцарии антиглобалисты беснуются – и машины поджигают, и все. А я помню «Марш несогласных», где при гораздо меньшем сопротивлении люди пизды получали намного больше. Надо, в общем, как-то реагировать на то, что есть, но не так что в лоб.
— А что вы сейчас слушаете? А то вы говорите — того не слышал, того не знал; я-то думал, вы в курсе всего вообще, что сейчас происходит.
— Сейчас я решил слушать какую-то классику. То есть нет, не классическую музыку. Я считаю, что классическая музыка – это и не музыка, это отдельное гетто для людей очень особого склада. Просто потому что ее нельзя применить к зараженному поп-культурой, но современному обществу. Она здесь и сейчас бесплодна, мне кажется. Это совсем какой-то андеграунд. А я стараюсь слушать классику андеграунда настоящего. Джон Зорн. Дагмар наша Краузе, Кевин наш Айерс. Всякое такое. Не знаю, глупо слушать всякие современные вещи. Я постоянно вспоминаю период «n i c h e g o» — когда не было реально ничего, никаких я не получал новостей из модных блогов, ни за чем не следил, и в итоге выходило получалось сносно. А как только стал интересоваться, сразу начал понимать, что очень вредно смотреть за тем, что делают молодые группы во всем мире. Потому что это все сбивает нюх.
— По вашим песням так не скажешь.
— Я, конечно, понимаю, что все уже запалили, что мы музыку любим и много что слушаем. И может быть, чтобы заниматься музыкой, нельзя ее любить. Но я знаю, что если б я музыкой не занимался, то я бы слушал исключительно Kraftwerk и каких-нибудь сумасшедших композиторов — ну то, что в удовольствие. Никогда бы не стал слушать какие-то группы в рабочих интересах – чтобы что-то понять. Пластинки — они же как книги: читаешь, слушаешь, образовываешься. Вообще, ко мне всякое попадает. И хардкор, и хип-хоп. И музыка поп (смеется). Я, кстати, почитал тут вашу газету, где Леди Гага на обложке в ванне лежит. Я не знал, кто это, потому что не слежу за такими громкими вещами, но тут послушал — и офигел. Не скажу, что мне понравилось, но — заразило. Вот этот элемент, что действительно нет различия, где у нее настоящая жизнь, а где ненастоящая — это офигенно. И мне стало очень радостно, что есть мои полуровесницы, которые туда же думают. Я подумал — вот это дух времени. Себя почувствовал нормально, и ей подмигнул. В общем, заебатое у нас время, но, на самом деле, дико страшное — потому что во многих вещах гремит какая-то ненависть.
— Расскажите про ваши творческие планы. Ужасно интересно, что будет после такой очереди из альбомов. Я вот слышал, что вы с Галей Чикис что-то записываете.
— Да, делаем альбом ипотека-панка. Для возрастных людей, у которых за спиной ипотека, за плечами ребенок, но в душе они панки. Есть уже какие-то готовые песни. А Padla Bear Ouftit теперь надо, как всем нормальным группам, EP записать. Вы, наверное, в курсе, ЕР — это шесть песен?
— Мне кажется, там хронометражом определяется все.
— У нас просто была идея записать песню очень попсовую, и сделать ей хвост на полчаса из шума. В общем, вот, хочем ЕР сделать. Я просто испытываю почти физическое удовольствие от всех вещей, которые связаны со звукозаписью. И идея ЕР сама по себя меня тоже дико радует. К тому же есть соображения, как это делать — я сейчас снова присел за электронику, стал туда куда-то проживать, чтобы технически разобраться. Мне очень нравятся все это — запись, выпуск… Больше ничего так в жизни не нравится. Ну еще алкоголь люблю, но это так. Нельзя любить его всю жизнь. Будешь тогда неживой.
—У меня еще была глупая идея сделать с вами небольшой блиц про разных музыкальных людей. Типа как журнале Yes! или где там. Я говорю имя — вы говорите, что думаете. Ну там — Гребенщиков.
— Потолок.
— Летов.
— Егор Летов для меня – как Nirvana. Nirvana все слушали в школе, а я не слушал –Но когда школа закончилась, я пришел к товарищу, забрал у него все кассеты «Нирваны», всю литературу о ней, и два месяца болел Нирваной, слушал, врубался. Два месяца закончилось – все. И в процессе жизни иногда я попадаю на «Нирвану», могу день послушать, повспоминать о том, как жил чужой жизнью. Егор Летов – такая же история. Никогда я его не слушал, никогда он не был рядом, потому что от него просто веет тем, что мне неблизко. Но он, безусловно, очень крутой. Если бы я был эмигрантом, я бы его, наверное, очень любил. Здесь он слишком в унисон с окружающей действителностью, чтобы его слушать. А относительно его поэзии — мне кажется, он нашел однажды способ и стал им писать. И это хорошо, но его метод губителен для тех, кто туда сильно всматривается, потому что может очень сильно засосать — вплоть до того, что перестанет существовать что-то свое.
— Леонид Федоров.
— Хороший. Единственный, у кого получилось. Все остальные – в ерунде какой-то. Федоров – авангардный музыкант мирового уровня. Может и как Coil, может и как Tin Hat Trio, может и как черт знает что, и большой молодец.
— Курехин.
— Курехин как будто бы вообще знакомый. Очень рядом. Смотришь на него и радуешься. Наверное, единственный из всех русских артистов, который был освобожден от русскости. У него есть какая-то хорошая космополитичная легкость.
— Лагутенко.
— Никогда не цеплял. Но я как-то однажды видел его концерт на Первом канале, и мне понравилось. Тут как… Вроде тянешься – и понимаешь, что не к кому тянуться. Наверное, если бы я был девочкой и жил в 90-е, то, конечно же, да. Понимаю, но принять не могу.
— Цой.
— Цоя не любим. Ну любим, но слушать будем еще меньше, чем Летова и «Нирвану». В некоторых местах ты уже не слышишь ни Виктора, ни Цоя, а слышишь всю подворотню, которая сидит за стенкой, и серьезно это слушать нельзя. Но в то же время группа «Кино» – стильная, хорошая постпанковая русская группа; с прикидами, с полуголыми барабанщиками, со всеми делами. А вообще я считаю, что и Шевчук, и «Кино» — это все после БГ пошло. БГ ведь тоже заразен — в смысле производства слов, в смысле метода написания. И БГ как раз самый крутой, потому что всех их заразил этим. А Летов крутой, потому что не заразился.

Padla Bear Outfit играют на Среде Горбачева завтра, 2 декабря, в 21.00, в большом зале клуба Ikra.
Ну и пусть тут будет альтернативная — студийная — версия суперхита «Адам Грин».

Обещанное интервью, в котором певец Миша рассказывает все про себя и немного — про других.

- Зачем вообще понадобилась вся эта история со сменой вывески?
— Новая музыка, новый персонаж, новое имя. Просто всем пока непривычно.
— А Ларик Сурапов не мог меняться?
— Не мог. (Смеется.) Слишком ретрофутуристичное имя. Как у доброго инженера какого-то советского. Это же детский был проект. В детстве я вдохновлялся всяким ретрофутуризмом, фильмами типа «Барбареллы» и так далее. Оттуда Ларик и появился.
— А эти песни, новые, ты когда начал сочинять?
— Как только закончил старое писать, в 2007-м году, сразу и начал. Альбом «Будь добрым» только этим летом вышел — спустя год или два после того, как был сделан. Бестолково получилось. С другой стороны, смешно следить за реакцией людей, которым перемена стиля кажется слишком уж неожиданной. Надо просто понять, что Ларик Сурапов к современному мне не имеет никакого отношения.
— Ты вроде бы везде в связи с Мишей говоришь про новую поп-музыку.
— Ну а что такое поп-музыка? Я читал где-то, что мейнстрим — это записи, сделанные таким образом, чтобы можно было слушать на бытовых проигрывателях. И тогда вообще хрен его знает… Вот, скажем, Mr. Oizo — это мейнстрим? Поп-музыка?
— Ну в каком-то смысле.
— При этом он в меру авангардный. Мне нравится его подход к сэмплированию. Так что про поп-музыку это хитрый вопрос. Короче, я бы сказал, что я просто все стал делать по-другому — гораздо быстрее, с другими синтезаторами, ну и в целом все стало звучать иначе.
— А почему, собственно? Чем тебя не устраивал хип-хоп?
— Всем устраивал. Просто хочется чего-то нового. И все. Я с самого начала не имел в виду, что Ларик будет продолжаться до скончания веков. Вот сейчас делаем настоящую хип-хоп оперу с крутым названием — «Копы в огне»! Вот это хип-хоп — хип-хоп, как Wu-Tang. Качовый, как из начала 90-х. Так что кто хочет хип-хоп послушать — им туда.
— Как ты вообще будешь в «Икре» играть? Один?
— Один, да, с MPC и контроллером. А все остальные будут танцевать.
— А чего тебе вообще от этих песен самому хотелось?
— Да я под них и сам танцую. Хочу, чтобы людям понравилось новым, не тем, что были раньше. Потому что я иногда сам не понимал, как получилось так, что люди на моих концертах так непохожи на меня самого. Часть старых слушателей пойдет со мной дальше, а тем, кто останется я еще пару песен Ларика,может быть, выложу в жж — нашел в архивах. А что касается амбиций… Не знаю. Смешно говорить про амбиции в России. То, что я говорил про новую эстраду — это утопия скорее. Вообще, я хотел бы делать для всяких певичек с «Муз-Тв» продакшн — ну как в Америке работает продюсер Фаррелл. То есть записывать их, придумывать слова, сидеть с ними в студии сводить, чтобы в результате получались классные песни. Было бы очень интересно попробовать.
— А как ты эти песни сочиняешь? Они же не от текста идут?
— Да, прямо скажем, особо сложного смысла они не имеют. Я в Москве походил по всяким «Cолянкам» и понял, что людям достаточно нормальных барабанов и простой запоминающейся мелодии, чтобы быть счастливыми. Короче, сейчас у меня такая позиция: если в песне есть барабаны и душа, значит, песня удалась. Когда я рэперские тексты писал, там было по две страницы супернавороченных рифм. И слова сейчас сложнее стало сочинять. Меня дико ломает то, что куплет стал четыре или восемь строчек.
— Еще и на английском. Это для меня довольно неожиданно было.
— Неожиданно? Круто. Ну это такая фишечка, а тем, кто этого не понимает, в любом случае со мной не по пути. Раньше я дрочил на сложность текста: навороченные ритмы, сложные смыслы, полуиронии, двойные иронии… Здесь я, наоборот, хотел уйти от текста, как можно больше минимизировать его значение. И английский, в моем случае ломаный, ошибочный английский — мне кажется, это забавно. Я реально мучаюсь, сижу со словарями перевожу. В школе у учительницы была фамилия Карпук, и над ней все издевались, так что не до языка было.
— Это в Пскове? И ты там и музыкой начал заниматься, я правильно понимаю?
— В Пскове, да. У нас была маленькая компания — я, мой друг и мой младший брат. Нас совсем не устраивало то, что происходит в искусстве. Мы занимались авангардом — мы это так называли. Играли авангардную музыку на пружинах всяких, странные звуки записывали. Группа называлась «Ментовский монастырь». Еще снимали кино авангардное на цифровой фотоаппарат. И в какой-то момент ради иронии решили записать рэп. Потому что рэп ведь — это музыка без самоиронии, самая максималистичная, с шапками там и все такое. А мы решили поиздеваться над жанром. Так появилась группа «Пассажир земли». Мы выложили записи на каком-то лоховском портале, кому-то они понравились. Так все и началось.
— Вы это все на компьютере писали?
— У меня был Pentium II, мы подключали сломанный магнитофон, из колонок в микрофон записывали… Там все очень психоделически прямо. Критерием качества сведения было — не сбалансированное звучание, а чем больше наворочено всяких сложностей: маленьких призвуков, дополнительных эх, потусторонних голосов, чем страннее звучало, тем лучше. Такой специальный подход был тогда. Я вообще считаю, что подход — одна из важнейших вещей в создании музыки.
- То есть?
— Ну на чем и как ты сочиняешь музыку. Я вот сейчас сочиняю на маленьком белом сэмплере, работающем от батареек, и маленьком белом синтезаторе Yamaha. А свожу все на этом нетбуке маленьком. Белом. (Смеется.) И больше ничем не пользуюсь, то есть такой специально ограниченный набор. Есть в этом какой-то правильный фетишизм, хотя это трудно объяснить. Допустим, сэмплы у меня только с материальных носителей, только с кассет и пластинок. Ни из какого интернета я ничего не беру. Я считаю, что из таких деталей и складывается хороший продакшн — ну плюс к стандартным звукорежиссерским штучкам.
— А как твои отношения с Москвой вообще начались?
— Мы еще в 2005-м году приезжали с «Пассажиром земли», играли в клубе «Третий путь». Организатор был очень плохой, нас не встретил, денег не заплатил. Мы в первый раз были в Москве и ночевали в метро тогда. Впрочем, концерт хорошо прошел — у меня голос сел, я хрипел всю дорогу. Некоторые песни мы сочиняли уже в поезде. На самом деле, я даже скучаю по временам такого разгильдяйства в отношении музыки. Потому что чем более разгильдяйский подход, тем лучше получается, как оказалось.
— У тебя есть ощущение, что много новой российской музыки вокруг? Что ты об этом думаешь?
— Ну хорошо, наверное, что ее много. Но это такой стандартный ответ, лучше говорить конкретно про каждого. Допустим, Padla Bear — я первый раз послушал в «Солянке», на «Трагедии в стиле рок». Забавно, что он звучит, как какой-нибудь Майк Науменко; у него голос как у восьмидесятских рокеров, которые записывались на кухне. И это хорошо, потому что пока вроде в современной российской музыке никто не касался темы кухонного рока. Но мне не нравится, что он спекулирует современными трендами. Первый альбом назывался «Hipster»…
— Ну это же только вначале было, чтобы его заметили.
— Да нет, сейчас он написал песню про 2012 год! Я на альбоме Ларика Сурапова, когда его записывал, «2012» специально запикал, чтобы не было слышно. Мне не нравится, когда музыка о каких-то конкретно современных вещах. Свиной грипп, Барак Обама, хипстер… Про кризисы петь — это кошмарно, мне кажется.
— А надо как?
— Надо, чтобы через 20 лет было понятно, о чем эта музыка. Чтобы она не привязывалась к каким-то местечковым современным темам. Чтобы она
универсальная была.
— Кто тебе еще нравится из наших?
— Мне нравится Рома Муджус. У Ромы хороший вкус, он думает, что делает. Еще… Хорошо, что Tesla Boy появились. Девочкам есть, что послушать! Хотя, на мой взгляд, делать качественный восьмидесятский поп и никак его не модернизировать — странно. То есть, не знаю, наверное, слишком гордо так говорить, но я стараюсь те же 80-е в другом звуке представить. Как бы наизнанку вывернуть. А Tesla Boy слишком скрупулезная имитация того времени. Может быть, это в своем роде и хорошо, но мне нравится что-то модерновое, то, что нельзя отнести к какому-то конкретному стилю.
— А чего ты вообще слушаешь сейчас?
— Сейчас посмотрю… (Достает плеер.) Мне очень нравится «Мумий Тролль» в последнее время. Мадонна. Есть такая австралийская группа The Presets — они необычны в рамках этого электропопа современного, у них достаточно странный имидж, мне нравится. Единственный, кого я слушаю из хип-хопа, — Q-Tip, он настоящий какой-то. Мне очень близок подход Курехина, я в диком восторге от некоторых его песен — «Детский альбом» прямо вот гениальный. Еще вот «Кар-Мэн», Титомир и Лемох — вот эта эстетика конца 80-х-начала 90-х, но не такая, которая сейчас популяризируются, а вот… Не знаю, есть в этом какие-то корни русскости, и если их дух перенести в наше время — это тоже интересно. Beastie Boys, всякий старинный хип-хоп — ну это уже в плане подхода к звуку: мне нравится, как звучат большие заревербованные барабаны, синтезаторы Yamaha DX7.
— Расскажи еще про «Копов в огне». Это действительно опера прямо?
— Это натуральная опера, да, там сюжет очень крутой навороченный — детективный, с секретными персонажами, с интригой. Такие «Старски и Хатч», положенные на классический хип-хоп золотой эры. Но при этом происходящий в Москве, дерзкий, с выстрелами, с наркомафией. Хотя наркотики там не грязно изображены, а как в комиксе — лубочные такие наркотики. Мы сейчас репетируем, с костюмами, декорациями, все дела… Мне нравится.
— А ты кого играешь?
— Я играю одного из ключевых персонажей, молодого копа Пипи. Он самый неопытный и при этом — за мораль.
— И когда вы уже это доделаете?
— В Питере в середине декабря на фестивале «Электромеханика» будет предпремьера. В Москве в конце января где-то будем играть. Ну и это будет на дисках, как радиоспектакль.
— А что дальше, ты как планируешь? Misha так и останется англоязычным проектом?
— Вряд ли. Английский — реплика самому себе, ответ прежним сложным текстам. В данный момент я пишу новый альбом на русском. И танцевальную поп-музыку продолжу, делать скорее всего. Сейчас вот работаю с одной поп-певицей, делаю ей продакшн. Хотя хочется, конечно, придумать музыку, которая непохожа на то, что было раньше, вообще никак. Притом она должна быть понятной не только для умников. Потому что — сейчас же обмусоливаются старые времена. Ренессанс 60-х, 70-х, 80-х, 90-х. А дальше уже идут 2000-ные. И непонятно, что возрождать. Короче, крутые времена требуют крутых решений, а ренессанс ренессанса — это чего-то не то.

Misha играет на «Среде Горбачева» послезавтра, 18 ноября. Концерт начнется строго в 21.00.

Без лишних предисловий — поскольку и так много букв — вот то самое интервью с Дашей Люкс, которое произошло теплым осенним днем под Первым гуманитарным корпусом МГУ пару недель назад. Обо всем.

- Раз вы филфак закончили, скажите, по какой теме диплом писали.
— Диплом я писала по Хармсу. «Признаки постмодернизма в творчестве Даниила Хармса» — так он назывался, кажется. А еще у меня была вторая специализация, и там я писала по мифологии в голливудском кинематографе: выделяла в фильмах схожие элементы, находила там сказочные закономерности. Второй диплом я, правда, не закончила, но мне было достаточно того, что я узнала.
— А музыкой потом уже стали заниматься?
— Ну как сказать… Вообще, в свое время я ходила в музыкальную школу. Не в Москве, нет — родилась я в Подмосковье, в маленьком городке Голицыно, и там и жила, пока в университет не поступила. Вернее будет сказать, что ходить в музыкальную школу меня заставляли. Класса до третьего, когда нужно было играть две ноты, мне это нравилось, а вот потом, когда пошли трехголосые инвенции… Было очень мучительно. Вплоть до того, что учительница брала мой указательный палец и била им по клавишам, приговаривая: нате, нате! Но пришлось доучиться восемь классов со слезами, мама настояла. На самом деле, меня всю жизнь толкала мама заниматься — говорила, что я должна быть творческой и так далее. А мне ничего не хотелось. Мне больше всего нравилось смотреть телевизор и гулять с друзьями. И жутко коробило, что меня заставляют быть либо художницей, либо балериной, либо актрисой… Единственное, что я любила — слушать музыку круглые сутки и читать.
— И что слушали?
— Тут интересный момент. Мои родители всегда были очень богемные люди, ну такие снобы — смотрят только Феллини, слушают только Баха или The Rolling Stones. То есть у них допускалось, чтобы ребенок слушал максимум «ДДТ»; «Аквариум» это уже неприлично. Ну и я слушала весь этот набор — классический рок, The Beatles, Deep Purple и так далее. А потом вдруг поняла, что мне ужасно нравится группа «Комбинация». Что я не могу- когда я слышу их на улице, и со мной нет родителей, я начинаю танцевать. Мы как-то раз с родителями поехали в том отдыхе, и пока они сидели ели за столом, я шла на дискотеку за углом — там играл Газманов, то ли про есаула, то ли про мысли — и я начинала плясать, пока меня не видят. А потом уже пошел Майкл Джексон, Мадонна, и все — меня прорвало, я начала слушать все, что мне нравится. Может быть, я потому в 80-х и застряла, что мне все это запрещали слушать, что все это осуждалось. Я же до сих пор все это слушаю постоянно — Сабрина, «Boys Boys Boys», и так далее. Есть в 80-х какое-то ощущение счастья. Хит на хите, и все заряжены веселостью. Ну и получается, что то, что я сама делаю, тоже чем-то похоже.
- Все-таки любовь к поп-музыке победила ненависть к музыкальной школе?
— Ну я о музыке забыла, как только эту школу закончила. Ну то есть написала в 15 лет пару песенок — что-то про измену бойфренда, на английском: you fucked a girlfriend of you friend, чем-то на «Somebody Told Me» The Killers было похоже, я их предвосхитила (смеется). Но поняла, что это ни в какое сравнения с гениями не идет, и забила. Занималась литературой. Я и на филфак пошла, потому что читать любила — мне нравилось анализировать, в структуре произведения копаться и так далее. И учиться мне нравилось, потому что надо было читать по сто книг к каждой сессии.
— Иногородние, которые в Москву поступают, обычно быстро начинают еще и подрабатывать.
— Я тоже. Снача была репетитором, потом писала маленькие статьи в мужском журнале «Вредные советы» — про то, как нужно обращаться с женщинами, если они начинают дурить. В какой-то момент работала в Газете.Ру, писала почему-то автомобильные новости. Потом я уехала на четыре месяца в Америку, в Бостон по студенческой программе — работала там официанткой, но это просто чтобы язык учить. Вернулась — пошла работать пиар-менеджером к Маше Цигаль, то есть в моду подалась. Три показа на неделе моды организовала…
— Так а с музыкой-то что?
— Так я уже почти про нее и рассказываю. Пару лет назад я работала в BBDO. Были потрясающие условия — зарплата, страховка, соцпакет. Боссы великолепные. Все очень хорошо ко мне относились — а я не могла работать. Там еще совпало с переломным моментом в личной жизни. И вот я сижу на работе — и не понимаю, что я твою со своей жизнью. Ничего не могу делать. Я каждое утро приходила, садилась к компьютеру — и плакала. Меня жалели, держали там, пока я сама не сказала — все, больше не могу. Ну то есть полная депрессия, вообще непонятно, чего ты хочешь от жизни — было ощущение, что надо забиться в темную нору и лежать там. И для меня это стало началом поисков себя. Я несколько месяцев ничего не делала, валялась в депрессии, потом начала ходить к психологу и разбираться — в чем дело: вроде все хорошо, а полная апатия. И вот однажды поехала с подружкой отдыхать, а она говорит: я пою, ты поешь, я красивая, ты красивая, давай группу сделаем! Я говорю — ну давай. И вдруг загорелась, приехала домой, скачала Fruity Loops, начала там ковыряться, набрасывать какие-то аккорды — и как у меня пошло! Песни — одна за другой, одна за другой, и я чувствую, что у меня и гармонии получаются, и слова рождаются сами собой… А я тогда уже и к психологу находилась, и антидепрессантов напринималась, ну и у меня началось такое реальное просветление. Мне вообще кажется, что когда человек пишет музыку в плохом состоянии психическом, у него и выходит дурной взгляд на мир, упадочный — ну вы сами знаете, очень много таких групп. И в принципе, такое тоже должно существовать. Но по-моему, в России очень не хватает света. Жизнерадостности — но не сладкой, не пластмассовой, а какой-то настоящей, основанной на реальном опыте.
— И как раз тогда вы Дашу Люкс и придумали?
— На самом деле, у меня всю жизнь были фантазии. Я любила усиливать свой образ: не просто Даша, а Даша — такая! сякая! Я шила костюмы, ходила на Хеллоуин. Мне нравится приукрашивать жизнь, какую-то конфетку из нее делать. Не просто человек, а в квадрате. Мне даже друзья всегда говорили, что я так одеваюсь, как будто я на сцене. Я вообще очень люблю моду и все, что с ней связано. Я считаю, что мода — это целая философия. Не просто глянцевые картинки, не что-то поверхностное, а определенное состояние общественного сознания. Некая матрица, которая на мир накладывается. И это нужно чувствовать. Но я отвлеклась… В общем, мне всегда хотелось чего-то радикального, модного. И всегда меня раздражало состояние музыкальной индустрии в России. Я не понимаю, почему на Западе существуют цельные образы — люди, которых вкусно слушать и вкусно наблюдать. Шакира, Бейонсе, Рианна, сейчас — Леди Гага, Кэти Перри, ну не говоря уже о Мадонне. Какие-то поп-дивища просто. В которых и внешность есть, и чувствуется, что у них движок внутри. И музыка классная. Поп — это ведь просто доступная музыка, которая доставляет удовольствие, она необязательно должна быть тупой. И я не понимала никогда, что с этим творится в России, почему тут такого нет — наверное, тут и состояние общества играет роль, ну, об этом говорили десять тысяч раз. В общем, мне кажется, что эта ниша свободна. И я ее как раз-таки и займу. Сейчас я своими руками сделала из себя макет того, что должно быть. Если приложатся деньги — а я надеюсь, что они буквально сейчас приложатся — то я сделаю такую феерию!
— Я как раз хотел про амбиции спросить.
— Амбиций полно, да. Хочу изменить облик русской поп-музыки. У меня уже материала есть альбома на два. Просто всего одна песня, до конца доделанная. А на остальное нужны деньги — чтобы аранжировки были нормальные, и так далее. Я не хочу говорить, пока еще ничего не произошло — но мы сейчас в стадии переговоров, и я надеюсь, что все получится. А даже если не получится — ну что, пойду сама возьму кредит в банке. Потому что останавливаться уже бессмысленно. Мне кажется, странно задерживаться в андеграунде — это же совсем не та музыка, которая для андеграунда органична. А на хороший поп она как раз, по-моему, тянет.
— По-моему, тоже.
— Мне вот кто-то из сильных мира сего говорил — мол, посиди в андеграунде, зачем ты сразу лезешь?! Не знаю. Мне хочется перейти в стадию, условно говоря, Леди Гаги как можно быстрее. Она мне ближе всего. Эпатажный такой образ. И по-настоящему раскрутка еще даже не началась. Все, что было, было естественно, никаких дополнительных приемов мы не применяли.
— Ну то есть Даша Люкс — это все-таки не вполне персонаж? Вот этот кич во всем — он специально или как?
— Специально, конечно. Я и сама по себе кич люблю, во всем — в одежде, в поведении. То есть это органичное продолжение меня. Понятно, что я бываю обычная — в джинсах, в кофте, как сейчас. Но на самом деле, я раньше так одевалась, красилась и по улице ходила — в лосинах и так далее. Сейчас уже подуспокоилась немного. И я правда души не чаю в 80-х, у меня все оттуда. Я давно ждала, что это в моду войдет — и пускай сейчас это уже превратилось в такое театральное представление, я все равно рада. Хотя бы не буду так сильно выделяться своими подплечниками (смеется).
— А вот то, что у вас голос на Ветлицкую похож…
— Просто совпало. Наверное, действительно у нас есть что-то общее — у нее тоже такой сладкий голос с элементами истеричности; не знаю, как лучше описать. Но, конечно, когда-то, в начале 90-х, Ветлицкая для меня была важна, да.
— Мне вообще кажется, что вы очень вовремя появились. Сейчас ностальгия по какой-то толковой попсе, как в 90-х, очень ощущается.
— Ну да. Я же говорю — надо чувствовать моду. Мы же все подключены к какому-то энергетическому полю, мы все чувствуем эти волны. Я весь этот олд-скул начала слушать еще лет шесть назад. Призналась себе, что мне нужны «Кар-мэн», «Комбинация», Мадонна ранняя.
— И до сих пор их слушаете?
— Ну не только. Последние года два мне нравится всякая французская электронная музыка — ну типа той, что слушают LookAtMe и «Солянка». Justice, Anoraak, Кавинский… И на концерте мы сейчас делаем все в таком духе: три синтезатора, больше синтетики, больше ню-диско — ну, не а-ля Daft Punk, но куда-то в ту сторону. Такой стиль космической Барбареллы, «Стар трек» и так далее.
— Кстати, вы когда на «Индюшатах» играли, такую декорацию поставили — из каких-то кристаллов подсвеченных, это тоже вы сами придумали?
— Я вообще все сама делаю — и костюмы, и декорации. Боюсь кому-нибудь доверить, боюсь, что кто-то другой сделает не так, как надо. А эта конструкция — мне кажется, круто получилось. Я сама ездила за лампочками, колпаками. Спорила несколько часов с дядечкой, чтобы он мне оргстекло правильно разрезал. И это только один из стилей. У меня в голове куча картинок разных.
— У вас же в «Икре» два отделения запланировано. Я акустическое видел на тех же «Индюшатах» — там же совсем другое, чем в «Богине красоты». И не очень-то оно акустическое…
— Ну да, получился какой-то рок. Мне не очень понравилось, потому что даже если это рок, он, мне кажется, должен быть с элементами синтетики. Вообще неправильно в одном жанре что-то делать, нужно обязательно смешивать — вся модная западная музыка сейчас на этом стоит. А что касается двух ипостасей — мне действительно нравится, чтобы была и танцевальная вещь, и лирическая баллада, и поп-рок драйвовый. Но при этом — одна общая стилистика, цельность.
— Я хотел еще про тексты спросить — хотя не очень их много слышал, конечно. Вы вообще как-то специально их выдумываете? Чтобы они были доступны массам, так сказать?
— А вообще — скажем так: у меня в голове после тонн прочитанных книг сформировалась некая языковая машина, которая создает тексты. То есть понятно, что в них есть мой жизненный опыт, какие-то знания о мире. Но обычно мне стоит просто взять какую-ноту и придумать фонетические звучания — «о-а», «у-и» — и дальше уже само собой за них цепляются слова. Вот я сидела недавно, взяла аккорд, спела «Верни мне» — и все, и вокруг «Верни мне» написала целую песню. Ну и да, я стараюсь сделать так, чтобы людям было близко и понятно. Я хочу, чтобы каждая песня резонировала в каждом человеке. У нас всех есть одни и те же эмоции, мы все примерно одинаковые психические машины, и нам всем можно нажать на одни и те же струн — вывести в одно настроение, в другое. Но при этом у каждого есть собственный багаж, который никак ни с кем другим не кореллирует. Почти каждая моя песня — как история из жизни, но я ее как бы гиперболизирую, делаю из нее маленькую притчу, чтобы обязательно какой-нибудь вывод был.
— А ирония? «Богиня красоты» — это же издевка над стандартами красоты и так далее, нет?
— Ну самоирония всегда присутствует, конечно. Я бы сказала, что у каждой песни есть второе и третье дно — ну, как у каждого хорошего художественного произведения (смеется). То есть сначала кто-нибудь слышит, что девочка поет: «Я богиня красоты» — и думает: ой, ну тоже мне, вылезла, богиня, вы посмотрите на нее. Потом вслушивается и понимает: так нет, она же про девочек, страдающих анорексией, которые читают глянцевые журналы и так далее. Ну и, по сути, так и есть, песня — обращение к женщинам, которые изволят себя сравнениями с идеалом и из-за этого ненавидят себя. А это последнее, что женщине стоит делать, — ненавидеть себя из-за того, что у тебя недостаточно длинные ноги или короткий размах ресниц. И это вещи, которые необязательно рождаются из современного образа жизни, глянца и так далее — зачастую они откуда-то из детства идут, глубже залегают.
— Это уже какая-то психотерапия пошла.
— А я очень много читаю психологических книг. Мне кажется, я после того, как филфак закончила, ни одной художественной книжки не прочла — не могу больше, надоело слушать чужие точки зрения на мир, причем все искаженные: у кого какие вмятины, тот так и видит. А вот, например, книга, после которой у меня по-настоящему перевернулось сознание, называется «Выбираем любовь», авторы — Франк Минирт и Пол Майер. И я, как человек, который прошел через депрессию, хочу, чтобы ее все прочли. А то люди живут в каком-то тяжелом состоянии и считают, что так и должно быть. Они не понимают, что нужно идти к психологу, читать книги, разбираться в себе и выходить в нормальную здоровую жизнь. Я всю свою жизнь теперь делю на до 25 лет, когда я была в нездоровом состоянии, и после. А некоторые всю жизнь мучаются.

Излишнее, но неизбежное напоминание: Даша Люкс играет на «Среде Горбачева» в этот четверг, 5 ноября, в 21.00, в малом зале клуба Ikra.

Вот и обещанное интервью с Васей Зорким, лидером группы 19:84. Надо оговорить, что общались мы до концерта в «Шестнадцати тоннах», что, наверное, и хорошо — потому что во мне еще был силен определенный скептический настрой.

- Расскажи, что ли, какую-то краткую биографию: учился, работал…
— Учился я в такой театральной школе «Класс-центр музыкально-драматического искусства» Сергея Казарновского. Такая джазовая школа, очень странная — все друг друга называли на «ты», все дружили и продолжают дружить до сих пор; актеры, музыканты. Мы там ставили спектакли, ездили с гастролями по стране, по Европе. Мюзикл «Эники-беники» «Афиша» даже назвала лучшим детским спектаклем когда-то. Потом поступил на архитектора, на него и продолжаю учиться уже восьмой год — ну, это все во многом с армией связано. Стал заниматься организацией всяких ивентов, ну и я три года уже работаю сценаристом почти всех киноцеремоний, которые у нас есть. Еще я некоторое время работал в журнале «Большой город» — был редактором, писал какие-то тексты, потом стал это делать очень плохо, и меня выгнали с позором, что было правильно.
— То есть петь ты учился, я правильно понимаю? Голос звучит очень профессионально.
— Ну да, учили. Я даже пел в опере в театре Станиславского в детстве, у меня была солирующая партия.
— И своей музыкой тогда же начал заниматься?
— Я ей параллельно всему этому все время занимался, но в разной степени удачно. Последнюю мою группу Алексей Мунипов назвал «милой, но абсолютно бессмысленной», после чего я ее распустил.
— Как она называлась?
— Playback. Но это был такой результат компромисса между тем, что я хотел, и тем, что могло получаться на деле. А сейчас каким-то неведомым мне образом удалось собрать музыкантов, которые все играют в лучших, по сути, русских группах.
— Это кого?
— Басист раньше играл у Земфиры. Клавишник какое-то время играл в Esthetic Education, был на замене у Шурова, а еще играет у Мары и в группе Che. Гитарист Коля Сарабьянов — это группа Antonik, и он еще играет у Гришковца и «Бигудей». Барабанщик неизвестный, но тоже очень хороший, он с Пенкиным играет. Вообще, когда я начинал это все, была история про то, что есть человек, который дает на это деньги. Правда, он дал в районе 5 тысяч долларов — за что ему огромное спасибо — а потом исчез, стал снимать свое кино и так далее.
— А откуда он взялся вообще?
— Меня мой друг попросил на его дне рождения спеть несколько песен. И дальше в туалете «Маяка» ресторатор Илья Демичев предложил мне карьеру рок-музыканта. Смешная история, конечно. Я, разумеется, думал, что это какая-то очередная ерунда. Но он на следующее утро позвонил, пригнал за мной свой «Мерседес», я поехал к нему домой, пел песни — и он мне тут же дал эти 5 тысяч буквально из кармана.
— И на что потратил?
— На аранжировки. Мы их с Колей Сарабьяновым написали. А дальше все это постепенно перешло уже на безвозмездную основу. EP вот уже на свои деньги записывали.
— Ты говоришь, что раньше был компромисс. А теперь, выходит, нет? Чего тебе вообще хочется добиться?
— Сложный вопрос. Понятно, что ничего нового с точки зрения музыкального языка мы не открываем. С другой стороны, мне кажется, что и никакой потребности для музыканта в бесконечном открытии чего-то именно нового нет. Мы же не ученые. Есть потребность выразить то, что ты хочешь сказать. В чем, по-моему, основная проблема всех русских групп, которые сейчас существуют, — что это все симпатично, смешно, мило и весело, но это, как бы сказать, не о чем-то. Не о тебе, не о твоих внутренних переживаниях. А мне бы хотелось быть как раз о них. Другое дело, что понятно, что на данный момент моя музыка очень сильно похожа на все, что я слушаю. Надеюсь, что на лучшие образцы, конечно. Radiohead, Coldplay, U2…
— Ээээммммм, ну, что касается U2…
— Да понятно, что Боно уже сейчас сам себя за Христа считает. Но с другой стороны — это же действительно гениальная стадионная группа. И моя мечта — это, конечно, стадион. Звук, над которым мы работаем, требует больших площадок. И это совершенно отдельное ощущение — когда есть огромное количество людей, и ты можешь с ними обмениваться какой-то энергетикой. И мне кажется, что мы можем это делать. И голоса хватит, и всего остального. И шоу делать тоже очень хочется — на западе почти все это умеют, а у нас очень мало кто умеет.
— Шоу — в смысле именно концертное?
— Ну да, не то что спектакль какой-то. Чтобы все вместе сочеталось: звук, видео, то, что происходит на сцене, то, как ты себя ведешь, то, как ты разговариваешь с людьми. Вот в театре существует представление о том, что зритель должен работать вместе с тобой. Не просто слушать, а как-то вгружаться своей эмоцией. Вот этого хочется добиться.
— У тебя сейчас пополам в песнях русского и английского — в какую сторону больше тянет? Честно говоря, меня, когда первый раз 19:84 услышал, как раз английский смутил — ну да, похоже на Radiohead, ничего, но нерва не чувствуется. Я тут недавно в блоге «Афиши» проводил опрос про лучшие альбомы года, несколько русских пластинок даже в первую двадцатку попали — но ни одной здешней англоязычной группы никто ни разу не назвал. Притом что были же заметные вещи — Manicure, Tesla Boy. Симптоматичная деталь, по-моему.
— Ну мне-то кажется, что в случае Manicure и Tesla Boy дело в том, что это очень хорошая и качественная, но стилизация. Они как будто даже не ставят себе задачи что-то сказать. Но я понимаю, конечно, что на данный момент в английских песнях мы тоже ничего толком не сказали. Хотя я задумал это именно как англоязычную музыку.
— Почему?
— Не потому что мы хотим покорить мир, конечно. Я мог в это верить в 17 лет, но сейчас я сильно сомневаюсь в том, что русская группа вообще может кому-нибудь там пригодиться, сколь бы прекрасной она ни была. Тем более в сегодняшних условиях — я сам слушаю каждый день новые группы и даже названия не запоминаю. Нет — просто мне больше нравится сам язык, сама его конструкция, когда ты можешь с помощью пяти слов поменять смысл и интонацию. Но покамест очевидно, что, когда ты пишешь русскую музыку, люди слушают текст и воспринимают его так, что это про тебя, это твое. Понятно, что с английским надо работать. Но я чувствую, к чему мне хочется прийти — и в плане слов, и в плане музыки.
— И к чему?
— Ну, например, хочется двигаться в сторону какой-нибудь St. Vincent, делать что-то с оркестром. Не в смысле Константина Кримца, ансамбля «Атлантик» и группы «Ария» вместе с ними, конечно. Хочется адекватной интеграции нашего звука и оркестра — это было бы круто. Понятно, что это планы на будущее — хотя я уже сейчас могу сказать, что, когда мы будем писать альбом, там будут и оркестр, и детский хор, все это понадобится.
— Вы же, я так понимаю, в индустрию не очень встроены пока? Никаких контрактов пока не предлагали?
— Ну какие контракты — четыре концерта всего было. Нет, поступают уже какие-то предложения, но мы пока не дергаемся. Я думаю, что если мы сделаем действительно качественную вещь на качественно новом уровне, проблемы тут не будет. Вообще, не знаю… Я всю дорогу думал, что хочу на этом много зарабатывать. А как только перестал так думать — сразу все стало получаться. Что и правильно, наверное.
— Дежурный вопрос про название группы. Год рождения? Оруэлл?
— Не знаю! Надо придумать, наверное, какую-то легенду. Мне просто очень нравится, как сами цифры выглядят — именно с двоеточием. Можно, конечно, сказать, что время, в котором мы живем, очень похоже на «1984». Потому что так и есть. С другой стороны, я не написал пока ни одной песни, в которой бы прослеживалась четкая гражданская позиция. Пробовал, но не очень понятно, на каком языке сегодня надо об этом говорить, чтобы это не превращалось, с одной стороны, в Боно, а с другой — в «Новую газету». Притом что я убежден, что говорить, конечно, нужно.
— Вообще, занятно — я думал, ты просто с друзьями группу собрал, а получается, у тебя все распланировано и продумано.
— Очень хотелось бы, чтобы так было, да. Я очень долго ждал. Последние три-четыре месяца я нахожусь в состоянии распрямленной пружины, которая точно знает, что нужно. Ну потому что — в какой-то момент просыпаешься и понимаешь, что тебе 25, и надо либо рожать детей, либо что-то делать. И других возможностей уже особо не будет. В 35 ты так свою жизнь не повернешь. Я благодаря этой группе за последние месяцы лишился большей части своих денег, поэтому если сейчас не получится — уже, наверное, никогда не получится. Я сначала хотел назвать группу — Last Chance Dance, «Танец последнего шанса». Но громоздко как-то. Название 19:84 мне нравится, но с ним есть одна проблема — оно не гуглится. С другой стороны, одна из прекраснейших русских групп называется 4:33.
— Да и U2 бы не очень гуглились, если бы сейчас появились.
— Я думаю, что U2, если бы появились сейчас, просто мало кому были бы нужны. Но вот то, чего я хочу добиться, — это как раз реинкарнация лучших форм стадионного рока. Который сейчас исчез, в принципе. Остался Крис Мартин, который ест тофу и занимается йогой. А хочется, конечно… Это же удивительное ощущение — когда ты приходишь на стадион, и там что-то с тобой происходит.

Ну а вот какой красивый плакат в стиле, эээ, интеллигентного эмо группа изготовила в связи с послезавтрашним концертом в «Икре». Напоминания про дату и время на плакате присутствуют.