«Я как интервьюируемый — валенок валенком», — сообщила мне вокалистка ill!noiz Саша Филиппова, когда мы с ней договаривались об интервью. Кто предупрежден — тот вооружен; впрочем, не знаю, — по-моему, разговор вышел вполне содержательным. Странным образом, вопросов по песням ill!noiz у меня практически не было: при всей их изощренности и сложности там всегда понятно, что люди хотят сказать и звуком, и буквами. Интереснее было выяснить, откуда вообще такая группа взялась — и каково ей существовать в Нижнем Новгороде. Про это в основном и беседовали.

— Традиционный вопрос — откуда вы взялись? Как история группа вообще складывалась?
— Мы с Кириллом познакомились в 2006-м году, но какое-то время это было совершенно неустаканено. Постоянно какие-то люди приходили, уходили… У нас даже был ударник-негр. Он очень специфически стучал, с такими национальными мотивами — и нам это не очень нравилось. (Смеется.) Мы же тогда вообще были намного тяжелее. Ну и мы ему говорим: Майкл, ты послушай вот эти группы. Я уж конкретные имена и не помню, но ничего такого специально жесткого там не было — просто какие-то хорошие современные группы. И Майкл пришел, губы надул — а у него они и так большие были — и с порога говорит: «Я металл играть не буду». (Смеется.) Ну и так далее. Вообще, больше всего проблем было с ритм-секцией. В какой-то момент мы даже все заморозили месяца на два. Просто город специфический, тут металл и панк — две основные среды обитания, и нам сложно было. Но потом прибился Саша, басист. А потом пришел Миша — и все стало хорошо, потому что в нас четверых есть такой элемент раздолбайства, а в Мише — нет, и он нас держит, как клеем. А Ксюша — мы с ней долго общались, и я знала, что она играет, причем долго уже: на пианино — 14 лет, на саксофоне — 9, кажется. И я ей говорю: ну ты, наверное, играешь где-то? Такие инструменты отличные ведь. Я к тому моменту уже во многом пресытилась этими гитарами дурацкими; мне вообще сейчас кажется, что можно на одном пианино все делать — потому что в нем одном миллион интонаций и оттенков заложен. Но оказалось, что никому все это не нужно, и играет она дома. И нас стало пятеро — и получилась та идеальная форма, которая сейчас есть. читать дальше

Лично встретиться с группой «Комба БАКХ» мне не удалось – в силу того, что большая часть ее участников сейчас находится в Костроме. Так что пришлось обойтись телефонным разговором – с негласным лидером (если про «Комбу» вообще уместно говорить, что у них есть  лидер) группы Аполлоном. Мы с ним мнговенно перешли на «ты», и разговор получился довольно неформальный.

— Ты лично сейчас чем занимаешься вообще, помимо «Комбы»? Работаешь где-нибудь?
— Ну, так, по чуть-чуть.

— На музыку времени не остается?
— Да, иногда бывает и так, к сожалению. Но каждую ночь я что-то делаю в подвале, только вот что-то слишком медленно.

— С последнего Выпуска прошло больше полугода прошло. Это довольно длинная пауза для вас. Чем это обусловлено?
— Вот это странная история, да. За это время произошло огромное количество всего, всяких событий. Даже географически иногда не было возможности долбиться.

— Из-за того, что вы в разных городах находитесь сейчас?
— Ну там было, что и в разных странах, за эти полгода… Надеюсь, что такой темп расширит Выпуск в глубину.

— Как у вас получается играть, когда вы в разных городах? У вас же в Москве целых три человека, по-моему, да?
— Ну, оно получается. Оно иногда бывает. Но, конечно, не так часто, как хотелось бы. Не все у нас музыканты, но я почему-то уверен, что всем бы хотелось репетировать и играть, чтобы это получалось лучше.

— Для вас что-нибудь изменилось за последние два года, с тех пор как вот Шурик вас нашел и продвигать стал в столицах, в Москву стали ездить, в Питер? Это на вас повлияло как-нибудь? Ну хотя бы, даже не знаю, на самомнение?
— Может и на самомнение, а может и на сомнение. Да, конечно повлияло. Но как повлияло, я не знаю.

— Мне кажется, вас явно стало больше людей слушать благодаря этому. О вас больше людей узнало. Ответственность выросла?
— Конечно, гораздо больше ответственность.

— Люди очень любят ваши песни на свой лад повернуть. Вот у вас есть эта песня про 282 статью, ее очень многие поворачивают, как призыв к насилию, в том же ЖЖ. Что вы об этом думаете?
— Это же нормально, что каждый на свой лад. Кто-то этой телегой вдохновится, кто-то другой телегой. У кого-то там, знаешь, лирические переживания под какую-нибудь белорусскую песню, а у кого-то зашевелится стыд, потому что он дружбу променял на бабло или на баб. Мне кажется, что резонанс, который «ст.282 УК.РФ.» вызвала, это вообще виртуальный резонанс в ЖЖ. У нас единственное, когда мы на Пикнике «Афиши» выступали, нам сказали: «Парни, только не дайте себя использовать никаким организациям». Но мы никогда в глаза не видели никакие организации. Я думаю, что это все в этих, блогах, братан. Вот это все там. И это все левак полный, это все нереально. Вот тебе что-нибудь нравится из «Комбы БАКХ»?

— Конечно! Я очень вашу музыку люблю. Не знаю, кучу песен могу назвать. «Красота», например, очень хорошая песня.
— На что они тебя вдохновляют, дружище?

— На любовь, к миру, к людям. На то, чтобы о себе задумываться.
— Видишь, какое сказал. А ты мог бы об этом в своём блоге написать, и там бы могла начаться тёрка. Если подать с перчиком. Есть некоторые темы острые, которых лучше в данный момент не касаться. Например, про Сталина. Какое-то время назад было про Ивана Грозного, да и сейчас тоже, в маргинальной среде. Двусмысленные темы, лучше их не касаться. Я тебя не спрашиваю, как ты относишься к Сталину, и ты меня не спрашиваешь, как я отношусь к Сталину. Мы все к нему как-то можем относиться, но не надо СЕЙЧАС спекулировать на этой теме. Этим занимаются ток-шоу : круглосуточный базар на какие угодно острые темы, лишь бы не о покаянии, лишь бы не тишина, только бы зритель не вспомнил о СВОЕЙ душе. Все воспринимается же извне, информативно. Кто-то что-то может так трактовать, кто-то так. Я вот, например, не очень хорошо относился к Найку Борзову. Вот эта песня «Три слова», я купил кассету, это еще было как-то интересно, нормально, а потом как-то… Я не следил за его творчеством и у меня создался образ какого-то наркомана. А недавно мы его видели все вместе, и он такой нормальный парень, и песни у него незатейливые и добрые, ты знаешь, и вообще – ничего личного. Все нормально. Негативный образ разрушен! Это я к тому, что кто-то может услышать наши песни, и придумать себе какой-то чёткий образ. Подумать, что приедут чуваки с дредаками, хоругвеносцы, панки или хипня и «православные реперы», а приехали не такие. Комбинаты приехали, если ты видел когда-нибудь нас, то поймешь. Есть какие-то недоброжелатели, наверное, но я думаю, что большинство людей адекватные. В интернете в силу какого-то образа люди могут поспорить, погуглить там что-то с понтом. А в жизни бы встретились – и нормально, никакого конфликта. Про эту телегу, «ст.282 УК.РФ.» ты сейчас напомнил, это задело, потому что в свое время это была лажа какая-то.

читать дальше

С группой «Общежитие» мы встречались 22 апреля, в юбилей В. И. Ленина, в «Рюмочной» на Большой Никитской. В этом тянет усмотреть какой-нибудь символизм — впрочем, единственным следствием из этого символизма будет то, что та отдельная реальность, которую «Общежитие» пытаются создать в себе и вокруг себя, как будто сама конденсируется вокруг них. На самом деле, здесь уже упоминались разнообразные интервью, которые участники ансамбля в свое время давали — и которых было многовато даже не в плане количества, а в плане амбициозных заявлений, в них высказывавшихся. Поэтому я решил построить разговор от противного, предъявить участникам «Общежития» те претензии, которые предъявлялись им в длинных дискуссиях, и посмотреть, что они ответят. Вроде бы как-то получилось.

действующие лица:
Юрий Высоков (на фотографии — второй слева)
Сергей Разводов (на фотографии — третий слева)
Василий Филитов (на фотографии — крайний слева)
(поскольку название и идеология «Общежития» предполагает именно что общее житие, инструменты расписывать не буду)

— Как вы себя сейчас ощущаете — после всего, что было? В каком положении сейчас находится группа «Общежитие»?
Ю.В.: Нужно сказать, что у нас после последней акции, неудачной, выступления на «Степном волке» была огромная пауза, которая заканчивается только сейчас. Практически год. Конечно, мы отдавали себе отчет, что многое из происходящего неправильно. Вот если говорить о концертах — пожалуй, дело было в том, что мы не смотрели на себя со стороны. Мы самоуверенно перли с тем, что попадалось под руку, а современный мир — и он прав в этом — он не прощает такого. Необходимо смотреть на себя со стороны, такова боевая ситуация

— То есть? Что конкретно имеется в виду?
С. Р.: Мне кажется, что главная ошибка была чисто логическая — мы немножко заигрались в антураж и просто перестали музыкой заниматься, по большому счету. Я вообще вот что хотел бы сказать: историей группы можно пренебречь. Мы сейчас фактически начинаем с нуля. Потому что те действия, которые раньше были, они слишком локальны, они несопоставимы с нашими реальными желаниями. Мы думали, что все проще, — а теперь понятно, что сложнее. Что нужно терпеливее относиться к материалу.
Ю. В.: Все это выражалось — хотя, вероятно, другие участники группы этот мой треп не поддержат — в неприкрытом русском роке. Это же очень серьезный, больной вопрос. Понимаешь — если Шевчук detected, то это пиздец. И если ты хочешь бороться и жить в музыке, ты должен фильтровать базар, смотреть на себя со стороны, и в этом тоже заключается талант. Нам этого таланта не хватило. Но с другой стороны… Вот писали где-то, что эстетический вкус Лужкова воспитывался на фантиках от конфет, которые он на чердаке находил. В каком-то смысле, у меня то же самое — и никуда от этого детства не уйдешь. Оно сидит в тебе, и оно делает тебя изгоем. И это необходимо преодолевать. Но дело-то в том, что не один я такой — огромное количество людей в такой же ситуации существуют.

— С другой стороны, есть много групп, которые никак вообще с русским роком не связаны. Не знаю, moremoney, например.
С. Р.: Здесь имеются в виду даже не группы, а слушатели. Все равно генетически все это где-то записано. moremoney — они отталкиваются в каком-то смысле от обратного; ну — что это не русский рок.
Ю. В.: Русский рок объективно дискредитировал себя — в первую очередь, я считаю, морализаторством. Эти вот поучательства бесконечные — они, наверное, изначально были обречены на то, чтобы плохо кончиться. И сейчас, когда в мире по объективным причинам восторжествовал диалог, обязательный диалог на равных…
С. Р.: Юра, мне кажется, ты здесь заблуждаешься. Ситуация изменилась, потому что изменилась коммуникация. Мы вот недавно обсуждали такую тему: вот тот же БГ — он очень большой художник, но из всего, что он делал, по-настоящему широкой публике известно процента три. Какой-нибудь «Детский альбом», который он с Курехиным сделал, его никто вообще не слышал и не знает. Тогда просто коммуникация строилась по-другому — она была немножко более замкнутой. Если раньше у тебя были друзья и вы как бы были единым организмом, потому что постоянно находились в связи друг с другом, то сейчас этого организма нет — или, по крайней мере, его очень сложно создать. Сейчас все открыто. И поэтому получается, что те старые вещи, которые были сделаны вот так вот, с теплотой, из рук в руки передавались, — они не выдерживают открытого пространства. Их просто изнутри разрывает. Поэтому сейчас музыка должна быть более защищенной. А защищена она может быть либо маркетингом, какой-то внешней историей, — либо может быть очень крепкой изнутри, сама по себе. Мы столкнулись с тем, что наша единственная возможность — быть очень крепкими. И что раньше мы играли не в те игры. Не туда направляли энергию.
Ю. В.: По большому счету важно что? Мы низшие существа, мы говно на лопате. Но мы, как говорится в панковских песнях, смотрим на солнце. И стремимся из этого говна, праха восстать. Собственно, классическая русская ситуация.

читать дальше

На самом деле, когда я послушал альбом «Весны на улице Карла Юхана» «P. S.», восхитился и написал худруку группы Владимиру Бузину с предложением сыграть концерт на Среде, я не особенно надеялся на успех. Слишком уж много виртуальных драк было между нами с Владимиром в музыкальном блоге «Афиши»; слишком уж разные, казалось, у нас представления о добре, красоте и прочих базовых ценностях. Однако ж все, к счастью, оказалось совсем иначе — бывают, видимо, случаи, когда интернет-личность стоит строго отделять от реальной. Каковой тезис наш с Владимиром разговор лишний раз подтвердил — беседовать было необычайно интересно и приятно; к тому же, вопросов задавать практически не надо было — Бузин все рассказывал сам. В этой связи я решил свою роль в разговоре не преувеличивать и убрать вопросы вовсе, превратив это в монолог композитора «Весны» — о 90-х, о Мусоргском, о своем прошлом и настоящем, о лени, о возможностях, о Padla Bear Outfit и «СБПЧ-Оркестре», ну и так далее.

Когда делаешь музыку, ты не думаешь, что потом будешь об этом говорить. В свое время Репин Илья хорошо сказал — в творчестве не должно быть литературщины. Даже собственно в литературе. Вот почему я не люблю концептуальное искусство — когда человек что-то сделал, а потом, значит, должен объяснить: что это, почему это… Какая-то непонятная филология, которая нафиг не нужна никому. Есть вещь — и каждый человек смотрит, как в зеркало, и каждый в этом зеркале видит свое. Чего тут описывать? Вот я пришел, увидел свою небритую рожу — зачем это надо?

читать дальше

Вот, собственно, и интервью с группой InWhite — точнее, с ее, так сказать, творческой ячейкой: Юлией Крюковой, которая поет, и Дмитрием Емельяновым, который сочиняет большую часть музыки. На этом, пожалуй, преамбулу и закончу — разве что стоит добавить, что в личном общении эти люди оказались еще более обаятельными, чем они кажутся по фотографиям и песням.

— Глупый вопрос, но — расскажите все-таки, как все началось. А то я как-то не до конца понял, что там была за история с «Навигатором».
Юля: Я просто работала в некоторой конторе, которая занималась организацией концертов — у нас была куча идей, но ничего выдающегося мы так и не сделали, потому что финансирования толком не было. Но через нее мы познакомились Димой, которому мы успели сделать концерт. И с человеком из «Навигатора», которого зовут Ровшан Вахидов. И вот в один прекрасный момент, когда мы то ли выпивали с Ровшаном, то ли просто переписывались в сети, он говорит: вот, мы делаем концерт, нет ли у тебя знакомой группы? А я возьми и ответь: а вот у меня своя есть группа. Просто вот пришло в голову — и заявила, не имея толком ничего. Ну то есть материал какой-то был — у меня были попытки до того собрать группу, но все они были очень дикие и смешные. В общем, первая мысль у меня почему-то была про Диму. И я ему написала — мол, такая история, давай аккумулируем усилия?
Дима: Я до того свои песенки играл, просто под именем Демур — ну тоже так: был один концерт в Москве, а до того — один концерт в моей школе в городе Кольчугино Владимирской области. И вдруг Юля пишет: у меня, говорит, группа есть с подругой-барабанщицей, можешь нам помочь чуть-чуть подыграть? И мы собрались — и буквально после одной репетиции уже песен восемь было готово.
Юля: На самом деле, да, предложила идею как раз девушка-барабанщица — но с ней со временем, к сожалению, пришлось расстаться из-за творческих разногласий. И мы отыграли первый концерт — в какой-то жуткой сборной солянке в клубе на Арбате. А потом второй. А потом уже стало понятно, что надо эту историю как-то развивать.

— Этот звук, с клавишами ведущими, у вас с самого начала был придуман?
Юля: Мне кажется, у нас было как у Пинки и Брэйна. Что мы будем делать сегодня? Попробуем завоевать мир. В голове у нас было примерно это — а образ формировался уже по ходу дела.
Дима: Как-то все сразу сложилось, из первых демо-версий компьютерных. Я пришел с клавишными — а гитарист не подразумевался с самого начала.
Юля: С самого начала нам вообще было интересно втроем. Это потом мы поняли, что нужен басист — что хорошо бы плотную ритм-секцию, чтобы это звучало вменяемо.

— Но придумываете вы все равно песни вдвоем?
Юля: Ну да. Но технологии никакой нет, вот в чем проблема. Сначала-то у меня были готовые песни, и Дима дела что-то из них. А сейчас уже мы просто садимся вдвоем и начинаем — кто-то что-то играет, кто-то что-то поет, и это может превратиться во что-то или не превратиться. Было такое, что мы просто ставили диктофон и играли — и что-то получалось.
Дима: Ну как — получалось. Получается такой файл часа на четыре, и я неделю езжу, слушаю его и выцепляю две минуты неплохого материала.

— Вот смотрите. Насколько я понимаю, где-то полтора года назад журнал «Неон» опубликовал материал про новые, обреченные на успех группы, где были вы и Narkotiki. Сейчас у «Наркотиков», в общем, многое уже получилось — а с вами непонятно. Вы что сами про это думаете?
Дима: Так изначально было понятно, что вряд ли у нас все быстро произойдет. Юра Хусточка, когда послушал нас, сказал — да, время такое, что придется медленно подниматься с таким материалом. Но быстро — это даже неинтересно как-то. У нас же нет такой фишки броской, которая хавается моментально.
Юля: Narkotiki — в чем их прелесть? Они очень актуальны. А у нас изначально такой задач не было — делать актуальную музыку. И в принципе, на мой взгляд, гораздо правильнее в плане собственного развития не сразу в гору карабкаться, как скалолаз, а медленно, рационально, в обход подниматься. Тогда ты, по крайней мере, понимаешь, что у тебя есть путь, по которому ты доберешься туда — наверх.

— А туда — куда? Я почему спрашиваю — вот у вас и директор есть, и пресс-релизы, и ЕР вы на диске выпустили; вы сильно лучше упакованы, чем большинство групп, которые на Среде играют. Это же, наверное, подразумевает какую-то стратегию?
Дима: Да это только в последний месяц начало появляться. Мы пока ее еще не додумали до конца, стратегию.
Юля: У нас скорее мультяшная такая стратегия была — то есть мы понимали, какой финальный результат хотим увидеть, но не более того. Ни рамок временных себе не ставили, ни плана действий не составляли.
Рита, директор InWhite: На самом деле, цель-то есть. Я как-то спросила — ну, а зачем это все? А Юля очень смешно сформулировала: мол, грубо говоря, меньше, чем на Бьорк, я не согласна. А у них еще такая фотография с Димой есть, где они очень похожи на снимок, на котором Бьорк с Беком рядом стоят.
Дима: Ну вообще да, на месте Бека я не отказался бы быть.
Юля: А я по соседству.

— И все-таки — в смысле цели. Вот Вася Зоркий из 19:84, когда его спрашиваешь про амбиции, четко говорит: я хочу стадион. А вы?
Дима: Ну это понятно, что стадион хочется.
Юля: Да все было бы неплохо. И стадион собрать. И большой клуб. И небольшой. И книгу написать, мемуары про свою жизнь. И выпустить дискографию из 20 альбомов. Но озвучивать это…
Дима: Понимаете, это как если ты первый день собрал группу — и уже послезавтра начинаешь говорить про стадионы. И при этом дай бог у тебя концерты в маленьких клубах. Это странно, картинка адекватная не складывается.
Юля: То есть это уже сейчас мы уже можем потихоньку говорить, что…
Дима: Да нет, даже сейчас пока не стоит.
Юля: Ты можешь не говорить, я начну. (Смеются.)

— У вас, я так понимаю, сейчас даже больше поддержка на Украине, чем здесь. Эта история с Хусточкой, который вам EP писал, откуда взялась?
Дима: Просто мой выход в, так сказать, шоу-бизнес как раз и начался с Esthetic Education. Я выложил на MySpace свои демки,зафрендил кого-то, их в том числе. И буквально через два дня Луи, вокалист, мне написал. Они, в отличие от всех остальных, смотрят аккаунты тех, кто их френдит.
Юля: На самом деле, группа у нас — собрание случайностей. «Эстетики» случайно вышли на Диму…
Дима: Да они сами-то тоже такая группа случайная, на грани распада с первого дня существования. Я играл бесплатно, и Юра говорит — блин, что ж нам сделать бы, денег-то нет. А когда InWhite появились, я ему позвонил, а он ответил: «Я уже знаю, слышал. Приезжайте, будем писаться».
Юля: И это стоило того. Потому что вряд ли бы на какой-то студии в Москве мы бы записали такой материал. Все-таки Юра — он продюсер в западном понимании, творческий человек абсолютно. Было безумно интересно работать. Ни минуты покоя.
Дима: На самом деле, единственное, что нас сначала смутило, — что он нами именно как саундпродюсер занимался. Только потом я понял, что это даже хорошо. Он послушал демо и говорит: очень как-то все чисто, вылизанно, надо больше грязи. И в итоге в записи куча какого-то шума постоянного, скрежета. Микрофон включился с таким — кх! — звуком, он это не обрезает, все записывается — чем живее, тем лучше.
Юля: Да и вообще — ну, западный такой подход. Не можешь петь? Окей, мы сейчас выключим свет, поставим тебя в комнату, где крысы и тараканы бегают, — будешь петь там. И желательно веселым голосом. Довели до слез — окей, значит, процесс идет.
Дима: Он еще все время говорил: мол, так, мы не пишем сейчас, просто микрофон настроить надо — пой, что хочешь. А нажимал при этом на запись. И вот этот первый дубль обычно в итоге в дело и шел.

— Эта ЕР, которую вы записали, — она прозвучала, как вам хотелось? Я вот, признаться, только на прошлой неделе ее толком расслушал — и теперь мне кажется, что нет.
Юля: То, что мы хотели записать, мы записали. То есть чисто творчески я удовлетворена тем, что мы сделали.
Дима: Но такк, как хотелось, — нет, не прозвучала. Поэтому сейчас и решили тормознуть немножко со следующим релизом. Еще подраскрутить ЕР. Сейчас клип на песню «Closer» будем делать, цель конкретная — заработать несколько тысяч просмотров на YouTube.

— С Украиной ясно — а здесь есть люди, которые с вами на одной волне? Ну то есть по моим ощущениям, вы примерно в одном лагере с moremoney или 19:84, но я не вполне понимаю, как это ощущается изнутри.
Юля: Единым музыкальным сообществом это все вряд ли можно назвать. Мы, конечно, знаем все друг друга… Хотя вот с moremoney мы недавно познакомились — и да, есть ощущение, что они двигаются примерно в ту же сторону, что и мы. Но вообще… Мы, может быть, этого и не ищем — сообщества, в смысле.
Дима: Мне кажется, что так даже сложнее — продвигаться в ряду еще кучи начинающих групп, которые на одном уровне. Все равно до дележки в какой-то момент дойдет, и, возможно, очень скоро.

— Но вообще у вас есть ощущение, что как-то все шевелится?
Юля: Ну да, последнее время начинает что-то появляться. То есть в какой-то момент был застой, и в андеграунде не было ничего почти, а последние пару лет хорошая такая
тенденция, что молодые группы, которые никем не поддерживаются, могут себе позволить собирать залы и как-то существовать.
Дима: Движение есть, да, это очевидно. Но, мне кажется, все равно куда-то вылезут одна-две-три группы — если все рванут куда-то, что останется на их месте? Так не бывает
Юля: Ну если мы говорим о волне, у нее обычно бывает несколько гребней. И может быть с теми, с кем мы попадаем в в ореол похожий, мы окажемся как раз разными гребнями. Хотелось бы в это верить.

— А с кем все-таки?
Дима: Ну вот moremoney — да, мне нравятся. Хотя английский язык вызывает сомнения, конечно. Но они вроде как начинают уже по-русски петь, кто-то им поставил голову на место.
Юля: Cheese People очень хорошие, и тоже они в том же направлении двигаются. Ну 19:84, да, очень музыкальная группа.
Дима: Да там все понятно — собрались лучшие музыканты страны, это не может в принципе быть плохо.
Юля: Есть еще в Томске группа хорошая, называется Teddy’s Band (не уверен в правильности названия — Прим. ред.) — такая помесь панка, рока и джаза, все это одновременно на английском и на русском, девочка тоже поет молодая, и очень харизматичная и обаятельная. Ну и так далее — они все вот так появляются спонтанно, и отмечаешь, что есть еще порох в пороховницах.
Дима: Но на самом деле, если говорить с позиции музыканта, большинство начинающих групп слабее, чем начинающие группы где-либо еще. Вот тот же Юра Хусточка сейчас во Франции пишет группы — у них по пять прослушиваний на MySpace, но они сразу такую планку задают! И вокалист поет сразу, и музыканты играют — а если играют плохо, то делают это с характером. Все звучит по умолчанию, как надо — может быть, просто потому что у них еще не засрана голова всякой ерундой, русским роком, например.
Юля: Ну и просто всей историей русской музыки. Я не считаю, что на западе обязательно лучше — но там есть ориентация на качество, это точно. У нас как: я хочу играть на гитаре; я поиграл на гитаре полгода; я хочу группу; я написал уже две песни — а потом еще пять напишу. И неважно, хорошие они будут или плохие. Просто Россия — большая страна, и каждая группа неизбежно находит свою аудиторию, пусть это даже будет пять, десять или двенадцать человек. Если ты начинаешь выступать, аудитория хотя бы какая-то худо-бедно у тебя уже есть. И все мечтают, но не все понимают, что мечту можно воплотить, только когда количество переходит в качество.

— Вот вы сказали про moremoney и про русский язык. А сами вы почему начали с английского — и почему решили на русский перейти?
Юля: Тут важна предыстория. До того, как мы собрались с Димой, было несколько неудачных попыток — и все эти попытки были на русском языке. Когда мы сделали InWhite, я подумала, что, может быть, я просто по-русски писать не умею — и решила попробовать на английском. И английские пошли сразу. Английский — он же проще, он мелодичный, он на все ложится. Но потом возникла пара песен русских, потом еще — и я поняла, что, может быть, раньше просто были не те люди. И Дима когда услышал русские песни, спросил — а чего мы вообще на английском-тоначали?
Дима: Ну и были, конечно, моменты, когда нам всякие люди значительные говорили, что с английским языком далеко не уедешь. Ну разве что совсем далеко. (Смеется.) У нас просто правда русских песен много, да они еще и хорошие оказались.
Юля: Это к вопросу о стадионах. Все-таки та аудитория, которая воспринимает англоязычную русскую музыку, она стадион не соберет пока что.

— Но со смыслом-то песен это связано?
Юля: На русском сложнее сочинять, потому что ты на этом языке говоришь. И когда ты начинаешь писать песню или текст, у тебя от большой любви к языку получается слишком много слов. То есть да — те тексты, которые я сейчас пишу на русском, они рождаются сходу. Но пока ты до этого дойдешь, нужно огромный путь проделать. С английским проще, потому что это совсем такие песни настроения.

— К вопросу о стадионной аудитории — а как вы в сериал «Маргоша» угодили?
Дима: Мне просто какой-то человек позвонил и сказал — музыку напишешь для сериала? Столько-то треков, столько-то денег. Я написал, а он говорит — а у тебя, оказывается, еще группа какая-то есть? Давай тоже песни возьмем. В итоге пять треков из 15 были просто наши минусовки. Но они почему-то без разрешения вставили еще и с вокалом зачем-то. И раз уж они это сделали, я решил, что надо говорить, что группа написала саундтрек. Да и мы сами теперь думаем — хорошие же минусовки! Надо на них песни сочинять.
Юля: А эффект непонятен пока, но какой-то есть. Это лучше всего видно по сайту — после того, как Дима саундтрек выложил, резко увеличилось количество просмотров, и поисковые запросы пошли в основном на «Маргошу». Но мы же с тех пор толком и не играли. Вот посмотрим, что в «Икре» будет.

— Вы сейчас записали детский альбом, который, я так понимаю, пока отложился. Вообще, довольно странный ход, по-моему — вот у вас есть ЕР, такая массовая вполне и популярная; и вдруг — детская пластинка, нишевая совсем. Как вообще эта история возникла?
Дима: Случайно. Мы уехали справлять Новый год в деревню — и просто сели за пианино и за вечер насочиняли пять-шесть детских песен. И записали. Вот те, которые вначале, — совсем детские. Думаем — ну чего, надо альбом делать; запишем еще пять недетских. Получилась такая иллюстрация жизни человека: вот он родился, вырос, влюбился, умер.
Юля: Там получилось, что сама структура показывает развитие возрастное, да. А так, почему дети… Нам, на самом деле, часто пишут мамы —вот, моему ребенку очень нравятся ваши песни, дочка под них танцует. То есть это правда музыка, которая цепляет детей, поскольку у них восприятие непринужденное, и они воспринимают энергетику больше, нежели смысл. Потому и детский альбом.
Дима: Но с ним мы пока решили тормознуть до Нового года — именно по той причине, о которой вы говорите. Мы же учимся еще, как это все далется. То, что он записан и лежит, — это хорошо.

— Давайте еще одну глупость сделаем: типа блиц. Я вам буду говорить, какие ассоциации у меня и у других с вашей музыкой возникают — а вы будете отвечать. Вот, допустим, Земфира.
Дима: Очень важная для нас певица. Я вообще слушаю ее с шестого класса. Мы видим ее недостатки, которые другие не видят, потому что их, может быть, ослепляет ее сияние, но тем не менее нравится очень сильно. Но мы ничего не тырили!

— Keane.
Юля: Они очень милые! (Смеется.) Но это как раз то, от чего мы пытаемся уходить, — от такого чистого и правильного звучания.
Дима: Как раз Юра Хусточка, когда нас услышал, тут же сказал: это ж Keane; не, ребята, так нельзя. Хотя мне они тоже нравятся, черт возьми!

— The Dresden Dolls.
Дима: Проходящая вещь. Год примерно проболели — и все. Вот когда мы собрались, да, было такое — будем, как The Dresden Dolls. Но с первыми аранжировками полноценными это улетучилось.
Юля: Хорошая группа, но недостаточная для того, чтобы ими одними руководствоваться. Мне нравится в Аманде ее подход к музыке как к такому театральному действу. То есть это группа, на каких-то фишках основанная, но они выглядят настолько естественно, что никогда не подумаешь, что это фишки. И для нас визуальность тоже не последняя вещь. Я же вообще человек с театральным прошлым, так что без этого никуда. Из такого рода групп мне еще The Ting Tings очень нравятся. Я недавно решила вернуться к их альбому и заново его прочувствовала. Ну и мне нравится, как они живьем это делают, — меня вообще в большинстве случаев очень интересует концертная составляющая.

— Да, кстати, у вас же во всех пресс-релизах написано, что вы забросили карьеру пластической актрисы….
Юля: Ой, ну это… (Смеется.) Я действительно училась в Академии физической культуры на такой странной специальности «танцевальная терапия». То есть сначала меня просто мама в детстве хотела развивать, в танцы отдала, потом это в увлечение театром переросло, потом отмирало постепенно, но данные у меня какие-то были, и я всем этим продолжала заниматься, пока травму не получила.

— Но сейчас для вас музыка приоритетна?
Юля: Ну да. Я работаю, конечно, чтобы просто на жизнь зарабатывать — я же из Петербурга, мне жилье надо снимать и так далее. Но все это — и театр, и переезд — это как путь, который ты проходишь, чтобы осознать, куда ты на самом деле хочешь двигаться. Жаль только, что образования музыкального у меня как такового нет. Это полезно было бы.
Дима: Особенно в Россию. А то знаете, у нас говоришь человеку «терция» — а он просто не понимает, о чем речь. А потом идешь по базе — и в одной комнате кавера поют, в другой эстрадные вокалисты какие-то. И они-то все образованные, они все это знают. И мы их боимся, конечно. Но вот что — им, конечно, не хватает чего-то, что есть у нас, но и мы у них можем чему-то научиться.

К вопросу о переходе с английского на русский — вот песня (и клип на песню), которой «The White Ship EP» заканчивается. Называется она «Не терять». А завтра на этом самом месте — премьера совсем новых вещей InWhite.

InWhite играют на Среде Горбачева в ближайшую среду, 17 марта, в клубе Ikra, в 21.00

Елена Насибуллина для Афиши

Предуведомление к интервью с Галей Чикис: так уж вышло, что за пару дней до нашего разговора — и за неделю до концерта на Среде Горбачева — о своем уходе из группы объявил Александр Дубровин, гитарист Chikiss и 188910, с которым Галя делала все свои записи за последние пять лет. Поскольку Галя в интервью не раз об этом событии упоминает, я решил, что надо об этом сообщить — ну и вообще было бы странно умалчивать. Еще есть надежда, что в «Икре» Александр все-таки сыграет, но в любом случае концерт этот будет этапным еще и вот в таком грустном смысле. Впрочем, быть может, в этом тоже есть та самая судьбоносность, о которой Галя упоминает, говоря о своей творческой биографии. А интервью — вот.

— Если смотреть из Москвы, кажется, что у нас куча хороших молодых групп — но они как-то разобщены, а у вас в Петербурге наоборот — есть очень крепкое сообщество единомышленников, собравшееся вокруг «Елочных игрушек», которые все дружат и как-то друг друга поддерживают. Это действительно так?
— Да, конечно. Я бы даже сказала, что это не только питерские люди, тут территориальный признак не очень важен. Сережа Галун вот, я считаю, абсолютно наш человек. «Кассиопея» — наши люди. То есть важно, что люди просто в гармонии находятся и тянутся друг к другу даже на расстоянии. Я вот выложила в ЖЖ фотографию после концерта в «Цоколе», которую мне спонтанно пришло в голову сделать, — там почти все наши есть, только Сеня не попал, убежал. И «Игрушки» — ну вы знаете, как они работают: вытаскивают откуда-то аутсайдеров, у которых дар есть, и таким образом и им помогают, и себе.

участники групп Chikiss, Самое простое большое число, Елочные игрушки, Кассиопея и Padla Bear Outfit в гримерке клуба Цоколь. фотография Антона Михайловского

— А вы в какой момент в эту компанию влились?
— В 2005-м — тогда я начала со всеми знакомиться. Тогда вышли «Психохирурги», первый альбом 2H Company, и на меня очень сильно подействовал — мне показалось, что это что-то совершенно новое. Меня, в принципе, к этой компании всегда тянуло — еще когда я жила в Белоруссии, я много слышала о лейбле «Чебурек»; потом, когда приехала сюда, ходила на всякие фестивали, смотрела и думала — ох, какие же клевые люди. Но я совершенно не предполагала, что так тесно в их сообщество вольюсь. У меня не было группы, не было никаких особых амбиций, я не могла никак найти людей, близких по духу — они встретились позже, случайно и не в Питере. Вообще, я все это ощущаю, как очень судьбоносную историю. Я просто стокнулась где-то с Мишами, Феничевым и Ильиным, и дала им диск, который мы с гитаристом Сашей записали, с песнями под синтезатор, гитару и шумы — «Девочку с земли». Просто подарила в знак признательности за «Психохирургов». А он попал к «Игрушкам». А они сразу сделали нам концерт — и рассказали про нас владельцу «Чебурека» Андрею Мухоморову. А он позвал нас на фестиваль Plug’n’Play. Вот так эта история с Chikiss и завертелась — притом что это изначально же вообще сайд-проект был, побочный эффект от моего попадания в Приморск в компанию 188910.

— Но переехали-то вы в Питер раньше, я так понимаю, еще до 2005-го?
— Да-да, за два года до этого — буквально приехала потусоваться на пару выходных. Я до этого два чудесных года провела в Минске, но моя первая любовь уехала в Китай (я еще песню написала — «Я хочу в Китай»), и я просто там не могла оставаться, поехала развеяться. И на второй день познакомилась с барабанщиком моей первой группы, Nervenklinik. Просто пришла к ним на точку в гости, они даже не знали, что я на пианино играю. А был мой день рождения, ну и что-то мы разошлись, я села поиграть, тут же подключились барабанщик с гитаристом — это вообще был мой первый опыт, как сказать… коллективного музицирования. И тогда мне Саша и говорит: а давай ты останешься, и мы группу сделаем. И я осталась. И мы записали альбом, в котором очень отражается то, что происходило на тот момент в моей жизни. Тогда ведь вообще — ух что происходило! Я первый раз очутилась в другом городе, тем более таком крутом; интересно было безумно. У них была такая точка странная, там все было красное, флаг «Химеры» висел над барабанной установкой — и там я первый раз увидела ревербератор. И как-то раз шел дождь, и барабанщик выкинул микрофон в окно, включил мониторы, выключил свет и пропустил дождь через ревербераторы. И мы сидели и слушали, как он там гулял в этих эффектах. Это было одно из самых моих сильных потрясений в жизни, в смысле переживания звука. Но, на самом деле, я тогда все равно не думала, что здесь останусь. И уж тем более — что музыкой заниматься буду.

— То есть вы прямо тогда и песни писать начали?
— Нет-нет, я всегда писала очень много песен, дома, на пианино. Но я писала их для себя и никому не показывала — я думала, что вообще на свете очень много девушек, которые сидят и песни на пианино сочиняют. То есть я ощущала песни как какое-то отражение души моей, но никогда не мечтала о больших целях; какой-то потенциал я в себе начала наблюдать, уже когда сюда переехала. Тут одно за другим потянулось — говорю же, судьбоносное стечение обстоятельств.

— А как 188910 потянулись? Это было уже после Nervenklinik?
— Ну да. С Nervenklinik я не смогла долго оставаться — они были слишком деструктивные. Ну и потом… Мне нравился такой чистый экспрессивный проект — рояль, барабаны и голос. Я тогда еще не слышала The Dresden Dolls, но потом, когда услышала, поняла, что к чему-то такому могли бы мы прийти, если бы остались вместе. Но барабанщик все время говорил: мол, надо воплощать в жизнь идеи «Поп-механики»; даже те, кто ничего не умеет, пусть подключаются и играют, кто на чем — на сушилке для белья, на дудках, на валторнах. Мы начали спорить, и я сказала — давай лучше отдельно у тебя будет группа. Я несколько лет вообще ничем не занималась — подрабатывала только, училась, но уехать я уже психологически отсюда не могла. А потом мне позвонил мой бывший барабанщик и сказал: давай по старинке сыграем на одном фестивале в Выборге. И вот там я встретила двух этих товарищей из 188910, и мы переместились в Приморск, где все и случилось.

— То есть группа уже была с этим названием?
— Да-да. У них там было такое лютеранское техно на берегу залива. Приморск вообще очень красивый город, и вот там в бывшей церкви, прямо под шпилем, была репетиционная точка с нарисованным на стене календарем майя. Я начала к ним ездить зимой — было дико холодно, я постоянно что-нибудь себе отмораживала, говорила, что ноги моей в этом Приморске больше не будет — а потом снова ехала (смеется). И так каждую неделю. Ну и там в основном всякие импровизации происходили; вплоть до того, что там стоял бобинный магнитофон, на котором мы скрэтчили Джима Морриссона. Очень здорово. А потом, после репетиций, у гитариста в коттедже, где стояли кассетная дека и ревербераторы, мы потихоньку играли мои песни. Как-то раз записали на кассету — и вот она-то к «Игрушкам» и попала.

— А как вы разграничиваете для себя 188910 и Chikiss?
— Тут разные изначально были задачи. 188910 — это такой дэнс, для тела. Для души тоже, но вообще это инструментальная танцевальная музыка, там вокал постольку поскольку — вокализы, выкрики на каком-то тарабарском языке. А Chikiss — это мои песни, на русском , с каким-то определенным смыслом. 188910 — мужское начало, Chikiss — женское, и мы развивали это параллельно.

— У вас же странно получается: куча музыки, по идее, даже записей много — а издан только один альбом, и тот на сетевом лейбле. Как так?
— Для записи альбома 188910 мы просто не организовались. Там все на равных, и не было человека, который бы сказал: все, садимся и пишемся. Вот сейчас начали — но гитарист ушел; слава богу, свои партии записать успел. А Chikiss… Понимаете, получается, что я лидер группы — но в то же время сама себе и менеджер, и бухгалтер, и так далее. И это тяжело. Не знаю… Кто-то говорил — музыка хорошая, но слишком лоу-фай. Хотя я никогда ничего не рассылала — просто дарила диски тем, кто хотел, сама оформляла от руки. До альбома, получается, мы созрели только сейчас — и слава богу.

— То есть вы считаете, что «Медленно» — это ваш первый альбом?
—Я считаю, что это первая цельная, продуманная от и до, выстроенная концептуально и драматургически работа. К которой я готовилась все эти годы. То есть — я наконец высказалась. Все эти годы что-то настаивалось, и хорошо, что все дозрело до такого состояния — может быть, поэтому людям и нравится.

— «Медленно» же совсем иначе звучит, чем все предыдущие записи.
— Потому что все предыдущие — домашние. Это во-первых, а во-вторых — мы все, когда познакомились, были на волне такой электронной музыки. Warp слушали, Mute, Shitkatapult. А потом в какой-то момент с этой электронной музыкой стало… Ну не то что все понятно — просто я почувствовала, что эта волна меняется в более живую сторону. И вышел вот такой альбом. Тем более, на «Мелодии» нойзить совсем не хотелось — хотелось как-то к материалу подойти со стороны традиции.

— А как вы вообще попали на «Мелодию»?
— Ой, это долгая история. Пару лет назад я впервые услышала «У тебя такие глаза» Кристаллинской, мне ужасно понравилось, и я написала об этом ЖЖ. А Захар Май — вы же знаете его? — всю эту советскую эстраду очень любит; мы начали с ним общаться по поводу этой песни, и я говорю: вот какой же звук, интересно, где-нибудь еще сидят люди, которые так работают? И он мне рассказал про эту студию — что находится она на Ваське, в церкви, что там вот именно такая атмосфера и что там до сих пор рояль стоит, на котором эту песню записывали. Но стоило это столько, что на тот момент я даже мечтать ни о чем таком не могла. А потом, когда уже и настрой на такой вот альбом был, но не было стимула, вдруг появился человек, который сказал — ну что, мол, когда чего-нибудь выпустите? Я ответила: не знаю, что-то сейчас средств нет. А он предложил: давайте я вам дам, только вы найдите студию. Ну и я, недолго думая, сразу ответила — «Мелодия». И через несколько дней мы уже там сидели.

— Вот вы говорите: цельная работа. А в чем цельность, как вам это чувствуется?
— Какая-то картина у меня в голове сама сформировалась. Часть песен по ходу отсеялась — на будущее или совсем; там, на самом деле, осталось пять вещей, которые я сейчас собираюсь на «Мелодии» досвести — не знаю, может, какой-то второй том из них сделать? А то, что в альбоме, — оно само как-то так сложилось. Даже над последовательностью не пришлось мучаться — сами выстроились, и все. Альбом дался очень легко. Я просто приходила и знала, что надо делать. А если бы мы начали его записывать года три назад, я бы таких дров наломала!

— Вы мне писали по почте, что это как бы песни о смерти.
— Ну не все, некоторые. Они все такие немножко драматичные, со скрытым смыслом. Три песни написал мой брат в не самый простой период своей жизни — и когда я сначала их пела, я даже не осознавала, о чем они, мне просто нравилась красота слога. А в какой-то момент мне как будто по лбу ударило — я резко поняла, о чем это все. И стала еще бережнее к этим песням относится. Но это не в том смысле, что кто-то умер — и все, жесть. Наоборот — все хорошо, жизнь все равно продолжается. Альбом про движение жизни вперед, про то, что одно сменяет другое, пусть через боль и так далее. Но вообще… Вот, скажем, у Стаса [Барецкого] есть песни «Кредит», «Кризис» — ему проще их объяснить словами. А у меня все на чувственном уровне: надо просто открыть сердце и впустить туда, а по-другому — никак. Это не про здесь и сейчас — это про то, что всегда.

— У вас, мне кажется, интересный очень голос — одновременно глубокий и какой-то по-хорошему неровный, непрофессиональный. Вы его разрабатывали как-нибудь?
— Я никогда не училась петь. У меня абсолютно непоставленный голос. Но н менялся, конечно — если послушать Nervenklinik, там вообще визг, гораздо более пронзительная манера. А сейчас я его уже снизила немножко и успокоила. Вообще, я никогда не пою, кроме как на репетициях и на концертах. То есть пою в голове, а потом прихожу на репетиции и показываю, что я там сочинила. Ну и к тому же, у меня просто нет дома сейчас нормального инструмента, так что волей-неволей все придумываешь так.

— Да? А мне казалось, что у вас целая студия дома. Арсений у вас вроде как пишется все время.
— Нет, я имею в виду инструмента — акустического, фортепиано. Я же на нем все писала раньше. Синтезатор — это немного не то, но его тоже использую — а что делать? А так-то да — я в этом городе уже тыщу квартир поменяла, и все время с собой таскала технику, которую собирала годами. И в итоге у меня такая маленькая студия дома всегда имеется — колонки, микшеры и так далее.

— И на ней «Сабля» и записывалась? Расскажите вообще, как эта история возникла.
— Ну изначально, когда Саша [Зайцев] первый раз выложил у себя в ЖЖ Сеню, я ничего не поняла. Но потом мы скачали «Хипстера», и мне некоторые песни понравились. А потом у нас был совместный концерт с группой Bicycle Thieves, она сейчас распалась уже, но там тогдашняя барабанщица Padla Bear Outfit играла. И он пришел посмотреть, после концерта меня в «Цоколе» остановил и сказал, что ему понравилось, как я делала звукорежиссеру знаки, чтобы он клавиши погромче сделал. Ну, в своем репертуаре. (Смеется.) И говорит: а давайте мы на вас попаразитируем и сыграем вместе концерт. Я ответила — мол, кто на ком еще паразитировать будет, вы же будущие звезды, а мы непонятно кто. И мы сыграли. Для нас концерт был неудачный, я очень расстроилась, собралась распускать группу; а у Сени, наоборот, все получилось. И он решил меня поддержать и говорит: Чикис, не парься, давай мы с тобой анти-фолк вместе забацаем и раскроем все твои нераскрытые таланты. Мне эта идея показалась очень легкомысленной, но он начал ко мне ездить; поначалу ничего не получилось — а на третий раз мы записали «Понедельник». И потом — раз-раз… Половину альбома добили вообще за двое суток и сразу тебе отправили. Ну и в целом — Сеня сам вряд ли, наверное, признается, но у нас много общего, я хорошего друга в нем нашла.

— А чья идея была вот этого ипотека-панка?
— Ха, чья. Его идея. Он на меня посмотрел и сказал: давай про тебя петь, про твой образ жизни. (Смеется.) Про тех, кому уже под тридцак, к кого уже ипотека, ребенок, куча забот. Ну и вот. «Бровь» и «Пустоту» я придумала, а остальное все, не буду скрывать, Сенино — я вряд ли бы так смогла, у него другая волна. Но петь и играть мне это доставляет безумное удовольствие, как-то с Сеней это все очень легко получается. Правда, мы вот сегодня буквально первый раз репетировали, и Марусе моей чего-то «Сабля» очень не понравилась. То есть когда мы записывались, все было хорошо, а тут она начала верещать, истерику настоящую устроила… Но мы все вспомнили, все поняли, и, думаю, на концерте все нормально будет.

— Я, кстати, хотел спросить — рождение дочери на вас как-то повлияло? Есть ощущение, что «Медленно» — более детская, ну, мягкая, добрая, что ли, запись, чем предыдущие.
— Ну да — ее появление меня, конечно, очень смягчило. У меня же много всего внутри, не только позитивного. Ну как вот Сеня: с одной стороны, он хороший, с другой — плохой. Во мне тоже раньше эти две стороны были более очевидны. А сейчас больше все-таки в плюс пошло, из-за Маруси. Все-таки ребенок тебя как-то защищает — это такая бесконечная любовь каждый день, ты просто не можешь в минус идти, когда она рядом.

— По поводу связей и коллабораций — у вас же, я так понимаю, еще хорошая дружба с немцами установилась, с Гудрун Гут, с Барбарой Моргенштерн. Это как вообще получилось?
— Опять же через ЖЖ. Со мной вышел на связь Момбус, высказал мне какие-то комплименты по поводу моих ранних записей, мы начали по интернету общаться. И как-то раз он позвал меня на немецко-русский фестиваль, который они у себя в Мурманске проводят, куда как раз приезжала Барбара Моргенштерн. А я тогда не знала, кто это, хотя мне муж показывал Monika Enterprises и говорил —смотри, какой интересный лейбл, тебе подходит. Ну и я на восьмом месяце беременности поехала в этот Мурманск, барабанщик опоздал на поезд, мы играли вдвоем с гитаристом, но получилось хорошо — из солидарности, так сказать, со мной в зале никто не курил. А потом вышла Барбара. И мы как-то друг другом прониклись. И стали дружить. Я ей надавала записей, она отвезла их Гудрун, та мне написала: все очень круто, только пока не могу издать, потому что слишком жесткий лоу-фай; записывай дальше. Так и познакомились. И еще я сделала аранжировку своей песни «И вот становится темно» для немецкого хора Барбары. Я вообще очень всегда радуюсь, когда женщины делают какую-то современную интересную музыку, врубаются. Но почему-то в России таких женщин мне не встречалось особо. А там… В том же Кельне есть Ивонн Корнелиус, которая Niobe, тоже очень хорошая. Вчера вот я ходила на концерт Летиции Садье, она тоже такая же — волшебная и крутая.

— Ого, она у вас концерт играла? До Москвы ее не довезли почему-то.
— Да-да, Сева [Гаккель] ее только в Питер привез. Для меня вообще Stereolab со всеми их наслоениями — это такая юность, они на меня очень сильно повлияли. А тут я ее впервые увидела, такую открытую, близкую, только голос и гитара. Было очень красиво и интимно, я ее в таком подвскрытом состоянии была от этой новости про гитариста, сидела там и слезы роняла. Мы потом с Летицией пообщались, я ей подарила диск, подписала названия на английском; она посмотрела и говорит: «О, это мне близко, это мое». Я говорю — песни-то на русском. А она отвечает — я все пойму. Кстати, диск-то я ей подарила, но забыла совсем, что у меня в «Арктике-Антарктике» есть кусочек, где я сперла мотив из Stereolab — там, где «мой мальчик» и так далее.

— Как у вас вообще с чужой музыкой устроено в этом смысле? Часто такое бывает?
— Нет-нет, совсем. На самом деле, я сейчас мало слежу за музыкой, очень плохо запоминаю названия, ну и вообще — муж на работе качает терабайтами и все слушает, а я дома циклюсь на чем-то одном. Из последнего вот The xx мне безумно понравились, последний Four Tet; еще вот Pollyester — там идея очень хорошая, как у них звук сделан. А так… Для меня фоновая музыка это, например, People Like Us. Или Момус. Но вот такого, чтобы: о, прикольная фишка, надо ее себе взять — такого у меня никогда не было. Разве что у Паттона из Mr. Bungle когда-то один мотив содрала — ну и вот из Stereolab.

— То есть вы росли на всем этом — на альтернативе и так далее?
— Ну да. То есть как — брат мой поначалу металл слушал, я потому его с тех пор терпеть не могу. Смешно вспоминать — принудительная ротация, весь дом плакатами этими завешан… А потом раз — он принес Pixies. «Нирвану» — она у нас даже на пластинках была. Mr. Bungle вот, Stereolab. «Нож для Фрау Мюллер» я на кассетах слушала. У нас же в Белоруссии, в Витебске был информационный голод, так что мы кассеты из Питера заказывали друзья. Хотя местная хорошая музыка всегда была, не то что она сейчас появилось — просто она сидела в подполье, там же ничего не дают сделать вообще. Я помню свою первую вылазку в Минск, когда я без спроса уехала на фестиваль против аудиопиратства — и там было очень много прикольных музыкантов. Просто сейчас, слава богу, появился Саша Богданов, который просто герой, который уже седые волосы красит, которому очень тяжело — но он понимает, что должен, потому что если не он, то кто? А музыканты классные в Белоруссии были всегда. Кстати, когда родители узнали, что я музыкой занялись, они говорили: «Не занимайся ерундой! Иди работай!». А сейчас, слава богу, им уже интересно, что получается.

— А новая русская музыка вам интересна? У вас есть ощущение, что ее стало много хорошей?
— Но вообще как-то не очень много, честно говоря. Могло бы больше быть. Может быть, я плохо слежу, конечно… Меня не интересуют русские, которые поют по-английски — разве что вот нравится голос Тины из Tinavie, ее приятно слушать, о чем бы она ни пела.

— То есть для вас принципиально по-русски петь?
— Я просто считаю, что по-английски очень мало у кого получается. Многие как-то трендово смотрят на вещи, пытаются быть, как на Западе — а на Западе все это уже давно все сыграно, и получается жалкое подобие, хотя это все дико профессионально исполнено может быть. Поэтому для себя я смысла это слушать не вижу. Я лучше послушаю что-то хорошее и аутентичное оттуда. Это не национализм никакой — просто мало кому веришь. Все-таки ты тут родился, с тобой родители на этом языке говорили. Ведь когда по-английски, это же не полет мысли никакой — явно, что человек запарился и сочинил, чтобы его там поняли. А я специально интересовалась, и у Гудрун, и у Барбары — я на русском пою, вас это парит, может, лучше, чтобы я на английском пела? И Барбара говорила, что нет, ни в коем случае, что ей очень фонетика нравится и вообще.

— Для вас музыка — это как, основное занятие жизни?
— В принципе, выходит так, что это единственное, что у меня получается по-настоящему. У меня никогда не срасталось ни с одной работой, на которую надо ходить и выполнять функцию служащего. Я пыталась ходить на работу, даже в офис пыталась, была редактором одного интернет-портала про моду… Вообще много всего было — и все не то. А музыка мне в кайф всегда. Раньше вообще — знаете ГЭЗ-21? Я там работала — именно потому что там стояло пианино. Ну то есть — я бродила по улицам, у меня проблемы были с жильем, с работой; заходила туда и говорила — дайте сыграть, а то забуду. Меня пускали, я садилась, начинала играть. А потом там даже начали затягивать зал белой простыней и пускать немое кино. И кто хотел — заходил и смотрел, а я там сзади занималась. Еще в «Стирке» потом работала, тоже пианино там поставила — стирала и играла. Мне, кстати, очень понравилось кино озвучивать — я еще потом в ЦДХ озвучивала пару фильмов для Музея кино, и в Питере тоже. Меня вообще сейчас куда-то туда тянет, в саундтреки.

— А как вам будущее видится вообще? У вас есть какие-нибудь амбиции?
— Я без фанатизма ко всему этому отношусь. Меня больше интересует сам процесс. Видите, группа сейчас подразвалилась немного — но я-то есть, и музыка есть, просто надо найти братьев по разуму и вместе с ними дальше искать. И сам процесс этого поиска мне важнее, чем какие-то полные стадионы — хотя, конечно, всегда приятно, когда люди приходят. И хотелось бы, чтобы их ходило больше.

— И куда вы двигаться думаете — ну в смысле музыки?
— Я боюсь, сейчас скажу одно, а получится совсем другое. Но я хочу пробовать сольное что-то. Группа группой, но я понимаю сейчас, в связи со всеми этими ситуациями, что трудно надеяться на кого-то, кроме себя — потому что это твое и только тебе нужно. Сольно — ну как Хуана Молина выступает или Ниоба как раз. Но только по-своему. Раньше мне казалось, что я очень завишу от музыкантов, а теперь — то один подведет, то второй, приходится как-то выкручиваться перед залом, что-то выдумывать — и идеи новые появляются. То есть косяки, на самом деле, тоже на пользу. Они учат думать своей головой.

Chikiss — «Весенняя»

Презентация альбома Chikiss «Медленно», выходящего на лейбле «Среда», и концертная премьера группы «Сабля» — на очередной Среде Горбачева, в будущую среду, в 21.00, в большом зале клуба Ikra

С интервью с moremoney получилось немножко как с хорошими кухонными разговорами — в процессе кажется, что внятно обсудили все насущные вопросы; если зачем-то зафиксировать это и попытаться расшифровать — получится в лучшем случае смешно. Здесь, впрочем, кажется, все-таки тот самый лучший случай; и да, наверное, позиция группы по ряду вопросов нуждается в уточнении — зато moremoney вполне наглядно изложили, чего ждать от концерта, от альбома и от самой группы в будущем.

действующие лица:
Дмитрий Питкин — бас (на фотографии отсутствует)
Надежда Грицкевич — вокал, тексты (на фотографии в центре)
Иван Калашников — звук, продюсирование (на фотографии справа)

— Почему альбом называется «Tricky»? Это как-то связано с историей с Трики?
Калашников: — Нет, никак не связано! Просто мы подумали, что будет смешно назвать его «Tricky». Потому что все будут задавать вопрос: а это никак не связано с историей с Трики? А мы будем отвечать: «Нет-нет! Причем здесь Трики?»

— А что за история все-таки, чего она вас так задела?
Калашников: — Да никакой истории не было. Просто нам предложили разогревать Трики, на что мы с радостью согласились. А потом, буквально за день до концерта, когда уже все готово было, вдруг нам говорят: не, ребята, не получается. Ему вообще не нужен разогрев. Ну вот мы немножко и расстроились.

— Расскажите вообще про альбом. Сколько там песен, вошли ли туда те, которые засвечены уже, чего он вообще для вас такое.
Калашников: — По идее, на альбоме 13 треков. Но на самом деле их там 9. То есть некая уловка имеется. Не концепт никакой, скорее такое развлечение.
Грицкевич: — Ваня решил в очередной раз перехитрить систему. (Смеются.) Именно поэтому альбом называется «Tricky» — потому что он хитрый!
Калашников: — Практически все треки, которые были уже известны до этого, туда вошли — ну там, «Hate», «Scar On», «Glow». Но есть две вещи, которые мы вообще никогда не играли и не светили.
Грицкевич: — И можно с уверенностью сказать, что нигде и никогда не будем играть больше. Похороним вот так.
Калашников: — На самом деле, у меня нет какого-то тезиса, который можно было бы сказать про альбом. В том-то и суть. Что вот это просто — первый альбом, и было бы хорошо, если б его так и восприняли, без лишнего какого-то энтузиазма. То есть против него я тоже не возражаю, конечно, но… У нас в головах уже существует материал для нового альбома — но его просто уже хотелось бы на новом уровне писать. Не в этих вот подпольных условиях. И альбом первый скорее для того, чтобы у нас дальше такая возможность появилась.

— Как вообще ваш состав складывался? На «Аванте», кажется, вас было трое, теперь пятеро, альбом писали более-менее вдвоем, если я правильно понимаю.
Питкин: — Наверное, потому так долго альбом этот и издавался. Если бы он вышел год назад, не было бы возможности его так сыграть.
Калашников: — Да, потому что песни-то уже давно были готовы почти все. Но состав постепенно набирался. Впрочем, это к Питкину — они все через него проходят.
Грицкевич: — Мы же с Ваней вообще в музыкальной тусовке недавно, не знаем никого. А Питкин уже много где поиграл.
Питкин: — Ну да, был большой опыт, еще в «Р-клубах» всяких, с самых истоков, так сказать. И музыканты moremoney так и набираются: я играю в достаточно большом количестве групп, и самых лучших людей тяну сюда. До этого играл с нами Паша, барабанщик группы Usssy, золотого их состава, на мой взгляд. Потом он ушел…
Грицкевич: — Но мы поняли, что барабанщик необходим, чтобы держать все. Иначе материал расплываться начинает.
Питкин: — При этом барабанщик нужен был довольно специальный. Потому что Паша показал, что экспериментаторы нам, в принципе, не очень-то подходят. А нужен такой — более качовый, драйвовый, танцевальный. Ну вот попался Олег Занин (на фотографии слева) — каким-то обычным образом: была некая импровизационная команда, потом я его подключил в moremoney. Он играет в «Танцах минус».
Калашников: — И еще у Колдуна!
Питкин: — Плюс мы вместе с ним и с клавишником делаем сейчас проект — похоже на WhoMadeWho, только в более психоделическом духе. Сейчас вот еще Галуна планируем привлечь.

— Галун же тоже теперь в moremoney? Он-то откуда взялся?
Грицкевич: — Ну, кто-то нас познакомил, мы сыграли вместе один концерт. С ним и с саксофонистом. Такой, экспериментальный. Все, что мне не нравится, я предпочитаю называть словом «экспериментальный». Но с Серегой мы подружились, позвали его с нами на «Стереолето», а потом предложили еще и в состав войти. Он хорошо поет.
Питкин: — Раньше, по большому счету, концерты игрались в основном на шару. То есть предугадать, что будет на концерте, кто будет играть, было практически невозможно. Вот, допустим, «Авант» летний и «СКИФ» в Питере мы играли в прошлом году практически подряд. И «Авант» получился с какими-то нойз-прибаутками, а на «СКИФе» какая-то психоделика началась — у Нади болело горло, мы позвали Илью Белорукова…
Грицкевич: Получился такой сет… экспериментальный! (Все смеются.)

— Но ведь битбоксовая составляющая у вас более-менее с самого начала была, я так понимаю?
Грицкевич: — Ну просто несколько первых треков были записаны на луп-стейшн нашего друга Вани Траоре, который тоже как раз битбоксер. Плюс к тому — наверное, ритм составляет основу песен. Мы-то с Ваней на музыкальных инструментах толком играть не умеем, поэтому первые треки и записывали с помощью голоса.
Калашников: — Но у нас никакой специальной задачи касательно битбоксинга не было — просто так получается, что мы его проносим с собой. Хотя, например, на концертах Серега сейчас не битбоксит вообще. Он больше атмосферу создает голосом и примочками.
Питкин: — Ну да, сатану вызывает.
Грицкевич: — Да и потом, куда уже битбокс, когда есть Олег. Туда уж и не влезешь. Вообще все, что сейчас есть, мы не специально сделали. Может быть, это плохо.
Питкин: — Зато у нас сейчас, когда мы играем на репетициях, никто не мешает друг другу вообще, все инструменты — я и голос имею в виду, и битбокс — в единую картину какую-то складываются. Мне кажется, это и есть показатель того, что каждый на своем месте. Все как надо. Как доктор прописал.

— В каком вы положении сейчас вообще ощущаете как группа? Ну то есть — вы уже чего-то добились, где-то поиграли, вот альбом, что дальше?
Калашников: — Так, в общем-то, чего мы добились?
Грицкевич: — Я бы не сказала, что мы чего-то добились. Имя у нас, может быть, и есть, но пока не очень понятно, что с ним делать, с этим именем. Потому что перспективы туманны.
Калашников: — Мне кажется, у нас все время идет какой-то рост, движение. Ну а дальше —банальный ответ, но все же: продолжать играть, делать что-то новое.
Питкин: — В моем понимании есть два варианта музыкальных потугов. Либо делать честно, либо модно. Лучше бы, конечно, и честно, и модно, но это, блин, уже редко бывает. Но вот мы, наверное, стремимся к этому.
Грицкевич: — Ой, ты смотри…. По лезвию сейчас ходишь! (Смеется.)
Питкин: — Я просто к тому, что не бывает так: мы тут продались чуть-чуть, но вообще-то мы честные люди.
Грицкевич: — Так а кому мы продались-то?
Калашников: — Тут вот какой момент есть. Если moremoney станут чуть более распространенными и известными, для нас это будет какой-то для всех трамплин. То есть у каждого есть какая-то музыкальная жизнь по отдельности — и хочется, чтобы группа была таким метапроектом, благодаря которому мы бы могли эту жизнь вести.

— И альбом в идеале и должен быть трамплином?
Грицкевич: — В идеале — да. Но это ж непонятно.
Питкин: — Я вот все время удивляюсь, когда слышу, что знакомые про нас говорят, что про нас пишут. В том смысле, что moremoney — ну, это же далеко не андеграундный проект, положа руку на сердце.
Грицкевич: — Но получается, что мы сейчас в андеграунде.
Питкин: — Да вот и получается. Что стоит какой-нибудь дядечка на концерте: да, ну это просто великолепно, такие вы славные. Дальше начинается разговор о том, что, мол, ну, поддержите группу, то да се. И тут следует ответ — ну, вы же андеграунд!
Калашников: — Вы должны страдать!
Грицкевич: — В общем, я не знаю, какие тут перспективы в принципе могут быть.

— Я про то и спрашиваю. Вот есть некий мир — мир, условно говоря, «Афиши», «Аванта», «Солянки» там какой-нибудь, — в котором вы существуете и вполне себе на хорошем счету. Но дальше этого мира вы стремитесь?
Калашников: — Я просто надеюсь, что этот мир будет расширяться постепенно.
Грицкевич: — Кто, ты его расширишь?
Калашников: — Ну необязательно. Вот ребята из «Афиши», ребята из «Большого города», ребята из «Стереолета». Хочется просто, чтобы это попадало куда-то дальше, чем одна Москва.
Грицкевич: — Да, потому что сейчас получается, что этот мир — все равно что черная дыра какая-то. Все туда уходит и так там и остается.
Питкин: — На мой взгляд, еще в том проблема, что нет сейчас направляющей основы в музыке. По сути дела, все получаются ведущими. Ведомых нет. А должны же быть ведомые.
Калашников: — Ну да, чтобы создать направление, чтобы складывалось какое-то течение, должен количественный фактор присутствовать. Много музыкантов, много слушателей.
Грицкевич: — Мне кажется, сейчас вообще единственно возможный вариант — сложить вокруг себя коалицию музыкантов.
Питкин: — А вот нынешнее молодежное движение в моем понимании — ну, хипстеры, да? — это и не движение вовсе. Нет же идеи, вокруг которой объединяются эти люди.
Грицкевич: — С другой стороны, Дима, тебе не кажется, что если появится идея, то это сразу превратится во что-то недолговечное, что быстро себя убьет? Может это и хорошо, что это просто такое нечто, что живет само по себе и идет куда-то.
Питкин: — Просто это же все на моих глазах происходило. Все идет волнообразно, одно движение поедает другое. То есть — была сначала альтернатива: «Р-клубы» всякие, лозунги, «давай пивка ломанем». А потом хоп — и люди, которые альтернативу слушали, и музыканты, которые ее играли, очень легко перескочили в эмо-волну. И так далее. И между прочим: мне доводилось ездить в туры с эмо-командами — я такого на теперешних концертах вообще не наблюдал никогда, вот на этих инди и так далее. Не бывает, чтобы у людей глаза так сверкали, чтобы они так — «аааааа!» Сейчас все стоят по этой дурацкой построкерской привычке, руку на руку положили — мол, что ты мне покажешь за мои 350 рублей? Все вдруг решили, что кто-то кому-то чего-то должен.
Калашников: — Так ты какой идеи от хипстеров хочешь-то?
Питкин: — Да я вообще ничего не хочу!

— Не знаю, по-моему, если и есть идея, то это как раз идея отдельности от мира телевизора, грубо говоря. Потому и возникает вопрос про «что дальше».
Грицкевич: — Мне кажется, хипстерство — это эпикурейство какое-то. Чистое наслаждение жизнью. Они же ничего практически не делают.
Калашников: — Ну как это — ничего не делают?! Все же где-то работают! Кто-то дизайнер, кто-то чем-то еще занимается. Вообще, это очень расплывчатое понятие, по-моему. У нас значение слова «хипстер» мутировало и превратилось в какой-то очень странный тренд. Примерно в последнюю очередь музыкальный.
Питкин: — С другой стороны, когда такого не было? У нас культура же вообще во многом строится на неправильной интерпретаций заимствованных понятий.
Калашников: — Русский народ не может просто так. Надо все пропустить через себя до конца. Поэтому все и превращается в что-то совсем непонятное и странное.

— Но все-таки с музыкой-то в этой сфере чего-то происходит.
Калашников: — Происходит. Но плохо будет, если со всей этой новой молодежью музыкальной случится то же самое, что с русским роком. Если она законсервируется и будет делать то же самое ближайшие 20 лет. И потом опять появится молодежь, которая будет играть что-то другое и обсирать стариков. Вот этой спирали вечной хочется избежать. Не в плане — чтобы тренды все соблюдали, а чтобы развивались как-то. Но самое смешное-то знаете что? Что все эти группы, которые сейчас на виду — ну там, Bajinda Behind The Enemy Lines, Cheese People — у них у всех гигантский срок позади. Они шли-шли и пришли к этой музыке. И только теперь это стало модно и всем интересно.
Грицкевич: — И все равно непонятно, что их дальше ждет.
Калашников: — Ну так они пришли с этим диким багажом, а их теперь спрашивают — ну что будете дальше, какие перспективы? Да какие перспективы-то?!
Питкин: — Блять, они 12 лет пытались вырваться из этой Самары, а теперь их спрашивают, что делать дальше!
Калашников: — То есть вот эти все «молодые группы» — это само по себе удивительное довольно понятие.
Питкин: — Когда мы играли на «Стереолете», так получилось, что я остался на саундчеке и слушал одну группу за другой. И у меня перед глазами очень яркая картинка встала. Причем я не в лучшем состоянии находился — после поезда, было очень жарко….
Грицкевич: — «Мне нужны шорты!»
Питкин: — Ну не суть. Выходит одна группа — я на сцену внимания не обращаю, пытаюсь сконцентрироваться на своей боли (смеется). Потом вторая, третья…. И за два часа я не почувствовал никакой разницы. Люди меняются — а саундтрек остается. Даже совсем тупо — вот есть MiniKorg, а на нем есть один замечательный звук: а-ля 80-е, «Американский девственник» и вся эта бодяга. И вот и одни его используют, и вторые — то ли подхватывают, то ли сами удивляются, откуда они их секрет узнали. Вроде каждая группа из себя должна что-то представлять, а получается… Не то что я всех клемлю — вы говно, а мы такие крутые. Но по факту — ты слушаешь, и одно и то же, одно и то же. Как будто люди выбрали одну формулу для делания музыки и по ней херачат.

— Так а все-таки есть кто-то, кто с вами в одной упряжке, в движении вот в этом одном?
Грицкевич: — В России?

— Ну да.
(Долгая пауза.)
Питкин: — Ну, среди российских групп я хотел бы отметить обязательно «Аукцыон»…
Грицкевич: — Хочется отметить «Аукцыон»?! (Смеются.) Мне кажется, «Аукцыон» нельзя отметить. «Аукцыон» — это вообще вне российской музыки.
Калашников: — Вот, кстати, пример музыкантов, которые не делают одно и то же на протяжении 20 лет. Которые не запеклись.
Питкин: — Я бы сказал, что многие молодые музыканты уже более уставшие, чем эти дядечки. У них уже жалобы какие-то вечные, «мы вот, блять, то-се»… А приходишь на «Аукцыон» — у Гаркуши ноги выше головы, Федоров шаманит. И этим чувакам по 50 лет.
Грицкевич: — Видимо, настает какой-то момент, когда создание музыки превращается даже не в коммерческий процесс, а в какую-то рутину. А у «Аукцыона» этого не произошло.
Питкин: — У «Аукцыона» есть продуманность того, что они делают. Эта самая направляющая основа.
Калашников: Дельфин вот еще нравится.

— Да, но я имел в виду все-таки ваших ровесников.
Грицкевич: — Может быть, мы просто мало их знаем…
Питкин: — Я бы мог выделить как раз Usssy — тех времен, когда они с Пашей играли. Очень хорошая музыка, которую не припишешь ни к Европе, ни к России, самобытная по-настоящему.
Калашников: Есть несколько музыкантов, но они неизвестны практически нигде кроме контакта и MySpace. Скажем, mpala garoo. Парень пытается делать гипногоджик-поп, который сейчас как раз пошел. Понятно, что он тоже где-то это услышал, и ему захотелось что-то подобное делать. Но все равно он это через себя пропускает, и это интересно. Или вот The Retuses. У них тоже есть какие-то аналоги — как им кто-то правильно писал: мол, не добавляйте трубу, получится Beirut. Но они тоже прикольные, это какой-то другой уровень, и хочется, чтобы больше таких музыкантов было.
Питкин: — Еще мне хотелось бы отметить группу «Тайна третьей планеты»… (Все смеются.)
Грицкевич: — Это группа, в которой играет Дима.
Питкин: — На самом деле, это проект Франкевича из Silence Kit, а я пришел буквально три репетиции назад. Человек делает честную музыку, у него получается пропорционально соединять свои компьютерные мозги с рок-атмосферой, в которой он вырос. То есть нет такого, что в одной песне электроника, в другой гитары, а в третьей хор турецких евнухов поет. И это, кстати, важный момент вообще — лучше, чтобы у одного человека вся картинка в голове была придумана. Чтобы он видел, как все в итоге должно быть. Потому что я по себе знаю, сколь приятным занятием являются все эти ночные импровизации, сколько там придумываются всяких кусочков. Но потом их надо соединять — а некому. И все очень смазанно получается. Вот в случае moremoney эта картинка в голове у Вани.
Калашников: — Вообще среди этих музыкантов, у которых вконтакте и на Myspace по 20 прослушиваний, много таких, которые сейчас в процессе формирования. Как обычно: когда ты, чтобы научиться чему-то, пытаешься что-то повторить. Но если будут дальше продолжать — то, наверное, получится уже свое. Есть еще вот такой человек Дэниэл Конструктор. Он вырос, насколько я понимаю, на Джей Дилле, Flying Lotus ему нравится, и вот он пытается сейчас реконструировать эту музыку самостоятельно.
Грицкевич: — Но получается все равно, что он пропускает через себя, принимает близко к сердцу и делает все по-своему делает.
Калашников: — Есть еще такая забавная вещь: сейчас ведь даже необязательно музыку делать. Главное — образ какой-то классный и смешной. Как было с этим чуваком, который «Мама, я гей» спел. Парень-то довольно талантливый, мне кажется. Он может поп-песню написать.
Питкин: — У нас в России больше музыкантов, чем артистов. Потому и получается все одно к одному. Потому что многие музыканты учатся в школах, и для них уже шаг влево, шаг вправо — расстрел. Ну после того, как ты эти гаммы наразучивал, это уже как рефлекс такой. То же самое — когда человек растет, его учат мыть руки перед едой. И потом уже это все на автомате происходит, и он не может сесть за стол, не помыв руки. Так и здесь. Он уже просто не может.
Калашников: — То есть если продолжать параллель — то надо быть грязным всегда, что ли? Насчет гигиены, мне кажется, это ты зря начал.
Грицкевич: — Ага, то есть нужно уметь съездить на гастроли в Нижний Новгород и спать там на одной кровати с тремя музыкантами. (Все смеются.)

— А если говорить об этом образе — у вас он есть?
Грицкевич: — Сложный вопрос. Я не знаю, можем ли мы вообще говорить, есть ли у moremoney какой-то образ. Наверное, это зависит не от нас.
Калашников: — Есть у нас какой-то образ?

— Не уверен. Но мне не кажется, что это плохо.
Грицкевич: Во всяком случае, ничего специального в этом смысле не создавалось.
Калашников: Мы есть мы. Нам бы не хотелось никем притворяться.

— Раз все равно об этом речь зашла — расскажите, чего вы слушаете.
Грицкевич: — Я Beirut слушаю последнее время очень много. Radiohead. Пи Джей Харви, хотя Ваня мне запрещает…
Калашников: — Мне просто казалось всегда, что на Надю очень сильно влияют другие музыканты. А особенно — женщины. А особенно — поющие. Так что я временно запретил ей слушать вообще женские голоса, чтобы у нее выкристаллизовалась своя какая-то манера.
Грицкевич: — Ну я, как русский человек, все пропускаю через себя. (Все смеются.)
Питкин: Black Angels. Black Mountain. WhoMadeWho. Sleepy Sun. Еще вот очень понравилась на Пичфорке совместная вещь The Field вместе с !!!.
Калашников: — Он же сейчас с группой выступает, и там есть человек из !!!, и они что-то вместе сделали. Я вообще понимаю, что для меня сейчас нет важнее музыканта, чем The Field. Мне кажется, он довел до совершенства и сэмплирование, которое на протяжении 20 лет развивалось, и вот эту монотонность. Еще минималистов сейчас слушаю — Стива Райха, Бернара Пармиджана, вот эту антологию из 11 дисков скачал сумасшедшую. Four Tet. Ну и так далее, вплоть до группы Alphaville.

— Традиционный опять же вопрос — а почему вы по-английски поете?
Калашников: — А какая разница? Мы выросли в стране, где большая часть музыки, на радио или еще где-то, была англоязычной. Я не понимаю, почему эта проблема вообще возникают.
Питкин: — Тут, может быть, проблема в том, что многие группы оперируют английским языком на уровне какой-нибудь подмосковной школы в городе Угличе. С русским говором.
Грицкевич: — Ну, Дима, мне приятно, что ты считаешь, что у меня нет акцента. (Смеются.)

— И все-таки — соло же Надя по-русски поет.
Калашников: — Скажи просто — я вздорная.
Грицкевич: — Я вздорная! (Смеется.) Нет, просто иногда на русском языке можно сказать какие-то вещи, которые на английском не скажешь. И наоборот.
Калашников: — На самом деле, для moremoney английский был сознательно выбран. Я помню, как мы сели и это решили. Потому что проще так.
Грицкевич: — Началось-то все как раз с песен на русском.
Калашников: — Да, вот «Как ты» — это из тех времен, когда мы пытались еще что-то на русском делать. Но результат был какой-то странный, адекватный.
Грицкевич: — Мне кажется, русский язык — он невеселый.
Калашников: — Ну и потом, к русскому языку у нас — у меня, у тебя — заведомо больше требований. Вот Дельфин — он почему классный? Потому что у него очень высокого уровня тексты.
Питкин: — По сути дела, чтобы делать музыку на русском, надо быть в первую очередь поэтом, а не вокальным каким-то гением. Русский язык славится своей поэзией и все такое прочее

— Ну а тот же «Аукцыон» ваш любимый?
Грицкевич: — Ну там язык — часть мелодии. Это как у Тома Йорка — слова, которые он использует, важны не столько в плане смысла, но и в плане того, как они звучат. И вот к этому как раз надо стремиться — слова адаптировать к музыке. А с русским тяжело. Есть какие-то слова, которые вообще невозможно спеть, чтобы идиотом себя не почувствовать. Ну там, «индустриализация».

— Так почему ж вы отдельно от группы все-таки на русском поете? Это как-то со звуком связано?
Грицкевич: — Ну потому что… душа просит! Наверное, да: moremoney — это более прозападная тема. Но на самом деле про то, что на русском, я даже еще не думала. Это как раз то, о чем Дима говорил — у меня нет в голове картинки, я не знаю, как я хотела бы это слышать.
Калашников: — Мы сейчас по сути на репетициях все это с нуля собираем.
Грицкевич: — Я вообще вижу этот сольный сет как пробный выстрел. Чтобы посмотреть, насколько это жизнеспособный материал, насколько его возможно самостоятельно выпускать в жизнь.

— То есть он тоже будет группой играться? Я думал, там специальная домашняя эстетика.
Грицкевич: — Да, конечно. Это не будет женщина с гитарой, ни в коем случае. У меня же даже с гитарой отношения не очень складываются. То, что есть, сыграно и записано с помощью компьютерных программ — я записываю по три, по четыре ноты и их накладываю друг на друга. А вообще мне довольно тяжело петь и играть одновременно. А что касается домашней эстетики — с ней есть проблема. Которая возникла, когда вы попросили сделать сольный сет. Мы же это вообще никогда не играли. И выходить как женщина с гитарой… Как-то это не очень внятно будет, мне кажется.
Калашников: — Хочется, чтобы это было на нормальных мощностях сделано. Красиво, метко, адекватно. Чтобы стрельнуло. Чтобы это был уже более-менее состоявшийся артист, у которого есть возможность пригласить людей, которые хорошо бы записали, хорошо бы свели, наверное, не в России. Чтобы качественно все было.
Питкин: — И это правильный подход. Потому что вот люди, которые говорят — мол, я музыку делаю для себя… Ну тогда сиди дома и слушай свои кассеты, диски или что у тебя там есть.
Грицкевич: — Я так и делаю.
Калашников: — И я так делаю! (Все смеются.)
Грицкевич: — И ты, Дима, тоже так делаешь. Это же нормально — ты делаешь музыку, которую ты сам хотел бы слушать.
Питкин: — Ну я же другое имел в виду. Все эти тирады на тему «мне все равно, что обо мне скажут» и так далее.

— То есть не все равно? Важна реакция?
Грицкевич: Конечно, важна. Мне кажется, в любой группе есть такой момент, когда ты только начинаешь, прислушиваешься к отзывам и думаешь — ага, может быть, что-то поменять. Правда, мы вот уже год играем, и когда сейчас кто-то говорит: ребята, вы говно… Ну, окей. Мы уже нашли какую-то точку, в которую уже будем бить независимо от того, кто что думает.

— Слушайте, а вы же с Ваней только в прошлом году закончили университет, журфак РУДН. И темы дипломов у вас какие-то неочевидные. Для вас образование вообще важно было?
Калашников: — Ну, меня всегда интересовала юриспруденция, потому я и писал по авторскому праву. Я хотел сначала на исторический поступать, потом на юридический, а в итоге пошел на журналистику. С дипломами мы оба припозднились — собственно, я до сих пор не защитился. Мы писали сами, практически без встреч с кураторами, поэтому на нас бочку очень катили. Плюс нас интересовали вещи, которые с журналистикой вообще по сути не связаны.
Грицкевич: — Да, мне пришлось постараться, чтобы мою тему связать с журналистикой.
Калашников: — Но это важно для меня, да. Не знаю, насколько Надьке важны проблемы фашизма. Это же очень скользкая тема, тем более в России. Я вообще не знаю, почему она ее выбрала.
Грицкевич: — Ой. Честно говоря, когда я взялась за эту тему, я вообще поняла, что, как мы вот сейчас говорили, в России очень гипертрофированные размеры все приобретает. Даже когда я защищала диплом… Ну, писала я про неонацизм в России — как он появился, какие формы может приобретать. И вот комиссия мне сказала — ну Надя, нет такого в России сейчас! Мы тебе не верим.

— Ничего себе. Странно для РУДН, где студентов регулярно за цвет кожи убивают.
Грицкевич: — Да, защита странная была. Переросла она в то, что я говорила — ребята, ну посмотрите вокруг-то.

— Я к чему — получается, что музыка для вас сейчас главное занятие в жизни? Или нет?
Грицкевич: Получается, да.
Питкин: Ну а как? По-другому уже не получится.
Грицкевич: Ну все. Дима крест на нас поставил. (Все смеются.)

Бонус-трек: еще одна уже обнародованная вещь moremoney, «Fatty». Завтра — полноценная премьера очень хорошей песни.

moremoney представляют свой первый альбом «Tricky», выпущенный на лейбле «Среда», в клубе Ikra в среду, 17 февраля, в 21.00, в рамках Среды Горбачева
специальное дополнение — Надежда Грицкевич-соло: первое живое выступление ever

Первое: группа Pinball пересвела песню «Soul» (которая уже успела вызвать некоторый резонанс — см., например, здесь), так что теперь в соответствующем посте лежит самая последняя и правильная версия; кажется, она и вправду звучит лучше.

Второе: вот интервью с участниками ансамбля, которое слегка проясняет, кто эти люди такие и что у них в голове.

действующие лица
Ирина Богушевская (на фотографии) — вокал, тексты
Максим Николаев — мелодии, аранжировки
Максим Самарский — звук

— Традиционный вопрос, в вашем случае особенно актуальный. Откуда вы взялись?
Николаев: На самом деле, я музыкой давно уже занимаюсь — дольше 10 лет. Но получается так, что фактически я все это время шел к тому, что сейчас мы играем.
Богушевская: Я их нашла, когда они играли в группе Stereovox — по объявлению, совершенно случайно, где-то в Долгопрудном. Ну и мы начали что-то делать вместе, потом, как обычно, все потихоньку развалилось, половина людей разбежалось, а мы с Максом так и остались. Массандрыча (Максима Самарского — Прим. ред.) нашли в 2003-м, тоже по объявлению. Ну и то играли, то не играли, как-то так существовали необязательно. Была еще группа «Василиса и ее куклы», еще что-то было.

— А с другой Богушевской вас никогда не путали?
Богушевская: Был один случай, да. Мы играли в клубе «Оракул божественной бутылки», и один охламон из какой-то газеты увидел в составе Ирину Богушевскую — ну и написал при это. И она сама приехала со своим директором, долго разбиралась, смотрела мой паспорт. Ну, решила, что я воспользовалась ее, чтобы люди пришли на концерт.
Самарский: А там пришли — такие КСПшники в очках.
Николаев: Толпа суровых людей с немытыми волосами.
Богушевская: В общем, мы ей объяснили, что мы совершенно этого не хотели, так просто совпало. Ну у нас же ничего не пересекается, кроме имени. Ни возраст, ни музыка. Потом еще была статья «Богушевская против Богушевской» — что самое смешное, в газете «Совершенно секретно».

— «Совершенно секретно», ничего себе. Но вернемся: с чего вы начинали все-таки? Не с того же звука, наверное?
Николаев: Нет, все было несколько более говнорокерски, что ли. В начале был, пожалуй, трип-хоп. Десять лет назад я был достаточно диким в плане музыки человеком, на самом деле. Слушал какой-то брейкбит, смус-джаз, эйсид-джаз очень любил. В Stereovox мы старались трип-хоп, который делался больше электронными методами, играть вживую. Пела у нас Света Топтунова, которая потом ушла в группу «Над всей Испанией безоблачное небо». Песни были по-английски, мы были достаточно популярны у экспатов. Ну а потом все развалилось, и мы вступили в достаточно длительную фазу разброда. Занимались фигней, вплоть до того, что шансон играли – такой безумный, но шансон. А вот к тому виду, который сейчас, пришло где-то за последний год-полтора. Я к тому времени уже освоил как-то компьютер, технологии и так далее. Началось все с песни «Снег».
Самарский: С ней, кстати, отдельная совершенно история. У нас вообще процесс изготовления музыки очень специфический. Начинали-то мы как все, с рока: аккордики на гитарке набренчал, на репетиции парням показал. Или мелодию с текстом напел. Ну, если бывали на репетициях, понимаете, о чем речь. А сейчас совсем все по-другому. Сочинение откуда угодно может начаться. Не от гитарки — а вот, например, как «Снег», от диктофонной записи.
Николаев: Да, там интересно получилось. У нас тогда дочка совсем маленькая была, месяца два, и Иришка с ней ходила гулять. Была зима, она гуляла, и на встроенный в мобильный телефон диктофон записывала просто какие-то напевы, которые в голову приходили. А мы в это время даже музыкой не занимались – ну не до этого было. И я в какой-то момент просто поставил на компьютер программу, которая конвертирует файлы из телефона в формат wav, и решил ее протестировать. Говорю: ты чего-нибудь записывала? Давай сюда. Закинул, послушал — мне это снесло крышу сразу, я тут же сел все это резать, пилить…
Самарский: Мы потом по-честному пытались записать вокал нормально, так и не получилось. Остался вот этот вокал, на мобильник записанный.
Николаев: В общем, «Снег» – это такой поток сознания нарезанный. Кат-ап, а-ля Бероуз, причем куски переставлялись вне всякой идеологии, просто так. Фактически это было сделано за один вечер, в состоянии какого-то помрачения рассудка. Эта песня меня просто схватила – и пока я ее не сделал, не отпускала. Я нырнул – и вынырнул, имея уже вокальный трек целиком. Ну а дальше уже вопрос технический.

— А как у вас вообще роли в группы распределяются? То есть Максим Николаев всю музыку пишет?
Богушевская: Музыкой всей занимаются ребята, я пишу только тексты – ну уже на музыку готовую – и пою.
Самарский: Идеологически получается, что Макс – основной генератор аранжировок и мелодий, а я занимаюсь звуком.
Богушевская: Как у нас написано на MySpace – sound magician.
Самарский: Ну и как такой рудимент живого состава – бас-гитара, в каждой песне. Но ей достается в последнее время сильно, она радикальным очень обработкам подвергается.

— А на концерте как будет?
Николаев: Так и будет. Иришка будет петь. Макс будет играть на бас-гитаре. У меня, соответственно, гитара, ноутбук, клавиши, контроллеры, синтезаторы, сборка всего. Хотели барабанщика, но мы не успеваем физически — да и потом, проблема в том, что наши песни почему-то проблематично для барабанщиков играть. Ритмы на первый взгляд простые, но почему-то не может никто поймать грув – а без этого никуда.

— Давайте про звук. Вы же, наверное, читали то, что я про вас написал?
Николаев: Читали, да. Ну и я, на самом деле, был достаточно удивлен вашим определением. То есть трип-хоп — это, видимо, неосознанно, я от него не отталкивался никак. Равно и как от советской эстрады — я не вдохновляюсь этим совершенно.
Самарский: Для нас «трип-хоп с советским налетом» был, честно говоря, откровением.
Николаев: Видимо, это просто в воздухе носится. Ну мы же здесь живем, для нас это свое, и жажда мелодики та же самая. То есть что бы я ни делал и ни придумывал, первичны все-таки песни. Важна эта структура куплет-припев — она может самые дикие формы принимать, но она является основой. А так-то я могу вдохновляться чем угодно. Хоть R’n'B галимым, хоть каким-нибудь хеви-металом. Просто это все преобразуется через меня и получается то, что получается.
Богушевская: Ну не совсем. Я вот да, я склонна к таким массовым вещам, ничего специально не копаю. А ребята – они роют и слушают музыку странную, очень специфическую. Наверное, идут они в эту сторону… Ну что ты не расскажешь? Про дабстеп-то.
Николаев: А, ну да. Наверное, сейчас музыка номер один для меня – это дабстеп. У меня уже полгода где-то прямо фиксация на нем, я очень много слушаю, люблю его и, в принципе, понимаю. Потому что – ну, это музыка будущего. Прошу прощения за громкие слова, но это ровно то, о чем мечтало наше поколение 30-летних — о музыке, которая бы двигалась вперед, в которой не было бы этого постоянного пережевывания старого: 60-х, 70-х, 80-х… Мне вот этой музыки, которая направлена — туда, все это время очень не хватало. И я за ней слежу, слушаю все, что попадается. Вот у Мэри Энн-Хоббс отличная программа на BBC – конечно, там половина шлака, ну чего-то такого среднего совсем, зато другая половина такая, что крышу срывает.

— Как-то дабстеп с песенной структурой не очень подходит, мне кажется. Да и песни ваши на дабстеп непохожи вроде бы.
Николаев: Ну послушаете на концерте. Мне кажется, нормально получается. А что касается песен — ну да, есть такой момент. Даже сами дабстеповые музыканты говорят, что сложно найти певиц, которые бы такой звук понимали. В самой ритмической сетке отсуствует прямой бит — сложно придумывать слова и петь. Того же Burial интервью если почитать, он говорит — мол, с удовольствием бы с певицей поработал, но не могу такую найти, которой звук бы подходил.
Богушевская: А я в принципе пою криво. А тут надо быть криво, но ровно.
Самарский: Да чего вы мозги-то человеку пудрите. Дайте ему «Soul» послушать.

— Да, ничего себе. Совсем другая история. Немножко на Ги Боратто похоже.
Николаев: Остальные еще другие. Есть парочка чисто дабстеповых треков — но все равно с вокалом.
Самарский: На самом деле, то, что вы слышали раньше, — это был такой промежуточный этап был, только сильно затянувшийся по ряду причин. У нас все непрерывно развивается. Мы, например, со звукоблудием завязали. Гораздо меньше звуков стало.

— Еще у вас везде такая некая состаренность звука чувствуется.
Самарский: Ну да, тут вообще получилось а-ля дискотечное техно 90-х отчасти.
Николаев: У меня в плеере сразу после этой песне начинает играть английская команда 15s 16s 17s — такой подростковый герлз-бэнд из 70-х, который Джо Гиббс сделал. И она тоже чем-то по звуку похожа, как ни странно. Может, такое ощущение еще потому, что у нас все-таки живая группа — несмотря на всякие там Pro Tools, которым мы, конечном, пользуемся. Все-таки и играем сами, и сэмплы естественного происхождения.

— То есть — естественного? Вы чужую музыку сэмплируете?
Николаев: Да, но я стараюсь с авторскими правами не связываться, поэтому беру всякую народную музыку, гамелан. Здесь вот сэмплы из Эдит Пиаф есть. И еще немецкий аккордеон 30-х годов. Просто их всех не узнать, потому что они проходят кучу обработок. В «Снеге», скажем, есть сэмплы барабанов с древних джазовых польских пластинок 60-х – 70-х годов. Или вот занятная была история. У нас есть песня «Wrong», единственная на английском, «Wrong», как раз одна из чисто дабстеповых вещей. И вот я в какой-то момент слушал Денниса Уилсона, альбом «Pacific Ocean Blue». И то ли в каком-то дурном состоянии был, то ли просто нетрезв — в общем, взял кусок трека первый попавшийся и поставил его в припев. И он лег туда, дал песне окончательную жизнь. И только потом я прочитал, что это культовый альбом, что там вокруг него чуть ли не секта существует, люди, которые, как поклонники «Твин Пикса», буквально по слогам пластинку разбирают.

— А вот эти польские джазовые пластинки — они откуда?
Николаев: Да просто мамы моей пластинки. Она собирала, будучи хиппи в молодости — там всякие венгерские, румынские группы. Но я сейчас уже не очень копаюсь, потому что, в принципе, мне проще сыграть. Я вообще никогда не строю песню на чужой музыке. Мне интересно вписывать – допустим, есть трек, куда идеально вписался сэмпл из Луиса Рассела, такого древнего регтаймового музыканта. Ну то есть – я не ищу специально, они меня сами находят. На самом деле, импульс, который в итоге создает песню, обычно бывает совершенно случайный, непонятно откуда взявшийся. С той же «Soul» абсолютно дикая была история, даже тупая в своей дикости. Макс, расскажи?
Самарский: Он это напечатает, а нас посодют! (Смеется.) Ну чего — приехал к Максу на выходные пописать музыку. Мы ж только по выходным встречаемся обычно. Привез травы. Покурили, посидели, погалдели; дом в деревне – веселись не хочу. И Макс говорит – ну пойдем, покажу тебе урожай свежий по сэмплам. Пошли. «Вот прикольные барабанчики.» Зациклили – действительно, звучит. А это как раз была неделя, когда «Love Cry» появился. И я говорю – о, а если сюда прямую бочку засунуть, получится Four Tet. Не вопрос: быстренько синтезировал бочку, засунул – играет. Дальше – включил свою восьмибитную жужжалку, давай чего-то придумывать. Что-то там зажужжало. Дальше —Макс говорит: а вот у меня гамелан есть! Тоже засунули. Я говорю: чего-то он какой-то скучный, надо его испоганить — ну вот этот безумный сэмпл, который вначале, тему играет основную. Набросил на него пару фильтров с ревером, еще что-то сверху нахлобучил – чего-то вроде получается.
Николаев: Ну то есть, на самом деле, произвольный набор необязательных совершенно действий.
Самарский: Просто накидываем-накидываем кучу. Дальше – вышли, забили еще по пробочке; этот, по-моему, ползатяжки успел сделать: о! Я припев придумал. И убежал.
Николаев: Я потратил где-то минуты полторы на всю мелодическую рыбу. В общем, наш творческий метод – сумбур.

— А у вас дом в деревне? А где?
Николаев: В Барвихе.

— Ого. А кем же вы работаете?
Николаев: Ну да, все такое лицо всегда делают… Я в банке работаю, Макс, как он выражается, в интернете, Иришка в фирме полиграфический. Да дом этот такой, крохотулечный. Самый скромный дом в Барвихе, наверное.
Самарский: Мы вообще не такие секретные, как ты про нас написал.

— Да я ничего не знал просто-напросто.
Николаев: Ну просто сейчас так много информации, что нет смысла – рассылать биографию, писать: мол, родился, женился, возьмите меня, я хороший. Захотят – найдут

— Но мне-то написали.
Самарский: Я могу дословно рассказать, как это было. Макс звонит и говорит: давай Шурику Горбачеву напишем. Я спрашиваю – зачем? «Ну вот он всякой интересной новой музыкой интересуется.» Я говорю – да ладно, ему и так, небось, пишут постоянно, какой смысл. «Ты знаешь, а он Burial любит.» Я: Да? Ну тогда пиши. (Все смеются.)
Николаев: Аватар очень важную роль сыграл, опять же.
Самарский: Для нас Burial – это святое.

— Расскажите еще про тексты. Это все-таки не самый распространенный метод — на готовую музыку писать. Как это происходит?
Богушевская: Да ничего особенного. Мне просто нужно слушать трек в ушах долго-долго и сидеть где-нибудь – в кафе, например. Когда совпадает — это всегда чувствуется. Вот, скажем, с этой «Wrong» я мучалась-мучалась, пять вариантов русских было — но в итоге получилось по-английском. Ну и к тому же Макс, когда пишет мелодию, делает рыбу на английском.
Николаев: Ну на таком английском — пиджин-инглиш.
Богушевская: В общем, просто набор английских слов – и бывает, что из одного может родиться дальше вся песня. Скажем, в «Не умирай» текст родился как раз из рыбы – там у Макса было что-то типа «don’t die”. Но я не рассматривала никогда тексты песен как что-то самостоятельное.
Самарский: Иришка у нас девушка эрудированная, и вообще в принципе одна из самых умных женщин, которых я знаю. И она очень любит умные слова всякие употреблять. А петь их тяжело, потому что там шесть согласных подряд. Ну и мы ругаемся, говорим – переделывай все, это невозможно спеть!
Богушевский: Вот в той же «Soul» – «сумма всех доказательств окончания мира»: это тяжело петь. Но что сделаешь? Я, конечно, думаю, когда пишу, что желательно, чтобы пелось, но уж как получается. Русский в этом смысле вообще своеобразный язык, согласных много.
Николаев: В общем, схватки бывают нешуточные.
Самарский: Особенно учитывая, что они муж и жена. (Смеются.)
Богушевская: Но мы, на самом деле, ругаемся только из-за музыки.

— А что насчет амбиций? Есть они у вас?
Самарский: Мы чувствуем в себе силы, причем так прилично. Мы знаем, что мы можем. Это не просто собрание песен за прошедшие 15 лет в попытке сделать музыкальную карьеру. Это все песни новые, мы практически все старье откинули, подавляющее большинство написано в последние два года.
Николаев: Очень хочется, чтобы все получилось — потому что это вся моя жизнь, в принципе. Ничего больше не хочется, только музыкой заниматься, а работае мешает. И сейчас кажется, что я нашел наконец-то то, что нужно. Вот и вы внимание обратили — потому что это те песни, которые наконец пришли в гармонию со мной. Пусть это и банально звучит. По идее, у людей-то с возрастом обычно амбиций все меньше и меньше, а у нас наоборот.

Pinball играют на Среде Горбачева в эту среду, 3 февраля, в 21.00, в малом зале клуба Ikra
^{nota bene: Увы, альбом к концерту группа доделать не успеет по медицинским причинам. Впрочем, он не перестает быть от того полноценной премьерой ансамбля — а про пластинку будет повод поговорить позже.}

В жизни — в смысле, в разговоре — «Краснознаменная дивизия имени моей бабушки» оказалась именно такой, какой себе музыкантов представляешь себе по песнями. То есть ужасно непосредственными, смешными, веселыми, талантливыми, прекраснодушными и прекрасными людьми. Приехали вчетвером, постоянно перебивали друг друга, рассказывали обо всем еще до того, как я успевал спросить (в этом плане итоговое интервью — конечно, результат небольших необходимых журналистских манипуляций), хохотали, ну и так далее. Вот что получилось из нашей беседы за чаем, кофе и мороженым. Для полной картины не хватило только пирожков. Бабушкиных, очевидно.

действующие лица:
Иван Смирнов — вокал, гитара (на фотографии — третий справа)
Яна Смирнова (Гордеева) — вокал (на фотографии — в центре)
Лиза Смирнова — флейта (на фотографии отсутствует)
Тася Свинарчук — скрипка (на фотографии — крайняя слева)

— Давайте начнем с простого. Сколько у вас сейчас человек и кто на чем играет?
Иван: — Так, что у нас есть… Гитара — причем у меня к гитаре специальный подход: у меня была идея группы, в которой гитара исключительно ритмическую функцию исполняет, вся мелодическая часть на других инструментах держится. Дальше. Бас — есть еще и контрабас, но у басиста пока чехла нет, чтоб его таскать. Барабаны. Две скрипки. Виолончель. Труба. Клавиши. Перкуссия. Флейта. Металлофон. Мандолина. Вроде бы пока все.

— Не самая очевидная и легко реализуемая идея — собрать такой оркестр. Откуда вообще группа взялась?
Иван: — В 2008-м, весной, у нас возникла идея сделать такой проект — чтобы играли вообще все, кто хочет и умеет на чем-то играть. То есть сначала были мысли совершенно утопические — импровизировать, играть вообще все, что в голову придет. Но быстро стало понятно, что так не получится. И состав начал дико фильтроваться. Через группу, на самом деле, прошло, очень много людей.
Яна: — Да, допустим, у нас были аккордеонисты — впрочем, все проходные, вплоть до того, что некоторые только на одну репетицию приходили. Ну и мы поняли, что такая анархическая форма не подходит.
Иван: — Сначала у нас была полная свобода. Решалось все по голосованию — да и до сих пор во многом по голосованию решается. Демократическая система то есть. Теперь у нас уже немножко тоталитаризм начался (смеется).
Яна: — Вообще, я во все это не верила сначала. И никто не верил. Верил один Ваня. Мы просто дружили. Идея-то была — собрать группу в интернете, но в итоге она не реализовалась, потому что в состав попали совершенно неслучайные люди. Скажем, основной общий центр притяжения — это школа «Образ»: у Ваниных и Лизиных родителей есть своя частная православная школа, общеобразовательная при этом, то есть там аттестаты дают — ну и на почве школы очень много знакомств.
Лиза: — С другой стороны, со скрипачкой мы вообще познакомились в поезде. Она сказала Тасе: девушка, ваша скрипка не строит, давайте я помогу.

— А вы, получается, прямо в поезде играли?
Иван: — Играли, да. Мы ехали на «Пустые холмы» на дизеле.
Лиза: — В общем, она взяла, настроила, и потом мы поняли, что да, она то, что нам нужно.
Яна: — Причем я говорила Ване: у Маши такой уровень! Да она не пойдет к нам! Я боялась, что она просто не согласится. Она в какой-то авангардно-джазовой группе играла, и вообще — она очень хорошая скрипачка. А мы же все профессии получаем, учимся не в Гнесинках, как про нас думают (смеется). Про нас недавно в интернете написали, что нам испортили звукоизвлечение и вокал джазовым училищем.
Лиза: — Джазовой школой на Ордынке! Мы даже не знали, что она существует. Никто из нас там ни разу не был.

— И все-таки — изначальная идея группу собрать, наверное, все-таки не у четырех человек сразу родилась?
Иван: — У меня она родилась.
Тася: — У него она родилась, когда я еще, допустим, училась в седьмом классе.
Яна: — Тут такая история. Когда мы с Ваней только начали общаться — до того, как собирать группу — он мне все время хвастался, что никогда не был в интернете. Вот, мол, я человек, который не написал ни одного имейла! Ни разу в жизни не сидел в аське! А я очень удивлялась, потому что работала в интернет-журналистикие, в социальных СМИ, и понимала, сколько там возможностей. Но Ваня о них совсем не знал. И когда он в первый раз в интернете оказался, его все это, видимо, просто поразило. «Ой, а что, можно написать — и все увидят?» «Ой, а что, можно отправить приглашения — и все придут?» А Ваня всегда был идейный, даже когда я к ним с Лизой приходила в гости, это были огромные тусовки, где каждый что-то брал, сразу начинал играть, даже если до этого никогда инструмента в руках не держал. И, соответственно, Ваня сразу начал создавать какие-то сообщества. А потом его осенило, что надо создать группу в интернете — чтобы туда пришли все, кто хочет. Потому что все равно будет естественный отбор, все равно совсем не у всех будет время ходить на репетиции, и такая уж толпища не получится.
Иван: — По поводу количества народу в группе у меня есть предел. I Am From Barcelona — вот больше не надо. (Смеется.)
Яна: — С какого-то момента становится просто сложно друг друга слышать. У нас появились все-таки претензии к качеству. Если раньше просто приходи-бери-играй, то сейчас уже…
Лиза: — Сейчас — хотя бы работай. Приходи, бери, даже если ты не можешь, но потом — работай.
Яна: — Допустим, Арсений, наш мандолинист — тот, который, как в интернете пишут, на электробанджо играет — он, когда пришел, знал три аккорда на гитаре. У него был единственный свой хит — песня «Молодая стерва». Он был с длинными волосами, даже школу еще не закончил. Вот, кстати, то, что вы про нас написали, что мы школьники — поначалу это как-то остро воспринялось, а потом мы решили — ну что такого, в самом деле? К тому же ваши слова оказались прорческими. Уже после того вашего поста к нам пришла виолончелистка, которая и правду учится в школе — на один из концертов она не смогла приехать, потому что участвовала в олимпиаде по математике. То есть да — у нас в группе школьники! Может быть, это нас даже как-то выделяет, скрадывает какие-то вещи.
Иван: — А если возвращаться к идее — у меня по этому поводу есть одна большая мысль. То есть много чего можно говорить про музыку в России, да. Но я сейчас очень увлечен всякими шведами. Вот, скажем, Camera Obscura… То есть они шотландцы, да. Ну, скажем, I Am From Barcelona оттуда. И так далее. В общем, о чем я писал в этом посте? Заходишь к тем же Camera Obscura в «похожие группы». И там — куча нормальных улыбающихся людей, которые играют разную красивую клевую музыку.
Лиза: — Людей, которых мы можем представить рядом с собой. С которыми мы можем пить чай.
Иван: — То есть не рок-героев никаких. И я как раз в этом смысле говорю, что я не патриот в музыкальном плане. Тот же Padla Bear — можно спорить круто это, некруто, но это в любом случае некое продолжение того, что уже было. А мы… Не знаю, мне кажется, что шаг куда-то туда — это, скажем, «Кассиопея», я их фанат теперь. Или, скажем, Cheese People.

— Ага, то есть вы за новой российской музыкой следите?
Иван: — Ну да, при этом еще и выясняется, что мы со всеми знакомы! То есть я полтора года слушал Cheese People — а потом выясняется, что они у нас одалживают контрабас.
Яна: — Мы-то думали, что вся эта новая сцена — большая, а она такая маленькая, крошечная! Все всех знают! Мы уже через полгода начали знакомиться с теми, кто сейчас находится уже в таком хорошем андеграунде, которых люди, которые интересуются по-настоящему, знают.
Иван: — С Holy Monday вот познакомились. У них басист— доктор люберецкой больницы, а репетируют они в люберецком гараже. Любимая моя русская группа — «Сахарный человек». Они принципиально открещиваются от всего нового, играют такой рафинированный блюз, кантри, буги-вуги, вестерн. У них такая блюзовая мощнейшая энергетика — и при этом детская одновременно. А в этом году мне больше всего «Кассиопея» понравилась, да. Ну и Даша Люкс — у нее мелодии офигительные.
Лиза: — Вообще это было откровение — что наших музыкантов и даже наших друзей можно слушать в плеере.
Яна: — Я вот, когда была на первом курсе, находила кучу новых групп на западе, а здесь вообще ничего не видела. А сейчас прям какая-то волна пошла. Столько всего!
Иван: — Особенно в последние два года.
Яна: — И все, что появляется, — это все инди. Ну в том смысле, что это совершенно не паразитирует ни на чем.
Иван: — У нас, знаете, как у Сергея Зверева. У него слово «сексуально» означает «круто» — вот у нас с «инди» то же самое. (Смеются.)

— Далее следует дежурный вопрос про название — в вашем случае он, кажется, особенно актуален.
Иван: — На самом деле, я уже толком не помню, как это название появилось. Сейчас вообще страшные вещи стали выясняться — что, например Gogol Bordello изначально назывались «Краснознаменный бордель имени Николая Васильевича Гоголя». В общем, дело в том, что у меня тогда было помешательство на разных группах-оркестрах с длинными названиями. Ну понимаете — Thee Silver Mt. Zion Memorial Orchestra and Tra-la-la Band With Choir и все в таком духе. И потом — мне очень не нравится, когда у группы название типа — «Адреналин». Мне захотелось какого-то сочетания высокопарности и детскости. Краснознаменная дивизия имени!!! Моей бабушки.
Яна: — К тому же слово «бабушка» — оно очень теплое.

— Раз было помешательство на группах-оркестрах — видимо, Arcade Fire оттуда же взялись?
Яна: — Это очень смешная история. Еще год назад, когда у нас был первый концерт, кроме Вани, никто Arcade Fire не слушал. Мне Ваня их поставил один раз, я сказала — да ну, чего-то какой-то звук непонятный и вообще; мне показалось, что это абсолютно вторичная музыка. Но дальше стали происходить абсолютно чудесные вещи. На первый концерт я, совершенно не задумываясь, купила себе красные перчатки — и у меня было черное платье с выпускного вечера. И только позже узнала, что Реджин Шассень, вокалистка Arcade Fire, надевает все время на концертах черное платье и красные перчатки. Совершенно не было в этом никакой попытки на них походить, нисколько — это просто космическое что-то. Потом дальше пошло. Мы с Ваней прошлой осенью поженились; Реджин Шассень и Уин Батлер — тоже супруги. Ну неужели мы, чтобы на них походить, поженились? Нет, конечно. Еще там играют братья — а у нас играет сестра: видите, на интервью пришли три Смирновых — Ваня, Лиза и я. Такая семейственность. Но мы не Arcade Fire. Просто так получилось.
Иван: — Тем более что они довольно мрачные ребята, Arcade Fire в смысле.
Яна: — Так получилось — что мы все друзья, что мы учились в одной школе, что познакомились мы на всех этих фестивалях, в поездах…
Лиза: — В музыкальной школе…

— То есть все-таки есть музыкальное образование, получается?
Яна: — Ну не у всех. Я музыкальную школу так и не закончила, хотя училась академическому вокалу, да.
Тася: — Я, когда музыкальную школу закончила, скрипку терпеть ненавидела. Четыре в года ее в руки не брала. А потом увидела Ванино объявление вКонтакте, пришла к ним на репетицию — и поняла, как это замечательно.
Лиза: — Но это важно, кстати. Ведь что пытается дать музыкальная школа, когда они учат всех играть в оркестре, когда ансамбль собирают? То, что ты можешь играть всего две ноты из трезвучия — но ты чувствуешь, что ты часть чего-то целого, и это целое — красиво. И это очень стимулирует. И у нас похоже. Ты приходишь домой, слушаешь запись и думаешь — а что я могу сделать, чтобы было не просто красиво, но еще и интересно? Я вот два месяца играю на флейте, но уже научилась очень много всего делать. Просто потому что надо — и потому что это здорово. Нам просто хорошо вместе.
Иван: — Была такая история очень забавная. Приходят к нам ребята с репетиционной базы. Ну а все знают, что такое репетиционная база в Москве, да? Тыж-дыж-дыж… (изображает говнаря). «Пей мою кровь»! Ну а мы пришли и всю первую репетицию прожрали. Не в смысле — пили, мы не пьем, — а в смысле, что у нас там шарлотка, которую кто-то дома испек, бутерброды с сыром разложены. И потом работники этой базы приходят к нам и говорят: «Ребята! Какие вы хорошие! Спасибо вам!» (Смеется.)

— Вы же вроде мне писали, что в бане репетируете?
Тася: — Так раньше действительно репетировали в бане. У Ваниных родителей в Малаховке дом, в котором есть баня, а за ней и перед ней — еще по комнате. И мы, когда только начинали, собирались вообще-то тоже на базе репетировать, но потом решили, что рановато. И оказалось, что дома репетировать очень хорошо — ты ни от кого не зависишь! Там и остались.
Яна: — У нас барабанщик купил тарелки, так мы его закрывали в другой комнате — и так хорошо глушилось все! У нас звук там лучше, чем сейчас на базе. Сейчас просто по техническим причинам трудно там собираться — Ваня переехал, потому что мы с ним поженились, а туда ведь надо приезжать заранее, собираться, ну и так далее. Баню мы оставили для тех случаев, когда у нас еще не готов материал, и нам надо еще на него посмотреть.
Иван: — Вообще у нас группа настолько большая, что, кажется, еще ни на одной репетиции за всю историю не было всех музыкантов вместе.

— А песни откуда берутся? Тоже Ваня сочиняет?
Иван: — Да, в основном я. Хотя сейчас у нас стало потихонечку получаться вместе с Яной сочинять. Я вообще считаю, что главное во всей музыке, которая на свете существует, это мелодия. Все остальное — фигня. Что бы ты не играл. Например, я очень люблю группу «ВИА Гра» — потому что у них охренительные мелодии. И я честно признаюсь, что буду с большим удовольствием слушать Кристину Агилеру, чем Юрия Шевчука. Вот кто-то, сейчас не вспомню, кто, как раз говорил, что в нашей стране все до сих пор танцуют под слова.

— Так это ж Padla Bear и был как раз!
Иван: — Padla Bear, точно! Ну вот — видимо, тут действительно какой-то менталитет, что ли, что самое главное — слова. И я думаю, что надо это немножко разрушать. Не потому что это плохо, а потому что если немножко разрушить — хотя бы какой-то баланс появится.
Яна: — Да просто чтобы показать, что можно и по-другому.
Иван: — У некоторых бывает — пишут по 20 песен, из которых выходит один хит. У меня не так — я физически не могу написать песню, которую сам не буду считать хитом. У меня, например, записано на диктофоне 50 каких-то идей мелодически — дай бог, из двух что-то склеится. То есть у меня нет такого, что — лезет изнутри. Я сажусь и придумываю песню. Я же дизайнер по профессии, то есть учусь на дизайнера — ну и вот я составляю для себя некую картинку, образ, а потом уже его обрабатываю, делаю из него нечто. Мне, на самом деле, кажется, что, когда у человека что-то лезет из души, он потом не очень в состоянии объективно оценить то, что получилось. А если человек собирает песню, как мозаику, то он лучше может понять — прокатит или не прокатит. Может быть.
Яна: Тут еще важно вот что. Когда очень долго слушаешь какую-то музыку… Ну не знаю, вот я люблю Бьорк, и когда ее много послушаешь — можно сесть и написать песню абсолютно в стиле Бьорк. Не потому что вдохновение, а потому что — наслушался. У нас тоже очень много с этим связано. Ваня очень много слушает новой музыки, собственно, он единственный из нас, кто ее слушает систематически и всех нас ей обеспечивает. Так-то у нас в основном более консервативные вкусы. Лиза слушает The Beatles, Тася — The Doors, я Жобима много слушаю — ну это если о приоритетах говорить. А Ваня за всем следит.
Лиза: — У меня на компьютере ежемесячно появляется папка: «Новая музыка от Вани — ноябрь».
Иван: — Я слушаю — и хочу сделать круче.
Яна: — И у него выходят песни, абсолютно напитанные той культурой.
Иван: — Когда пишется песня, первым делом проверяешь, не сочинил ли ее уже кто-нибудь (смеются). Еще, если честно, меня бесит, когда группы про себя говорят — мол, мы не хотим определять наш жанр, мы вне стилей и направлений. Ребята, ну посмотрите трезвым взглядом! Да, мы играем инди-поп со скрипками, ну чего тут кокетничать!
Лиза: — Надо еще, наверное, сказать, что Ваня барабанщик изначально. Причем он барабанщиком стал интересным образом. Он пошел в армию, мама пристроила его в какую-то часть. И на построении говорят: кто-нибудь умеет играть на барабанах? У Вани даже барабанов не было — он просто всегда, сколько я себя и его помню, на чем-то постукивал. Но он сказал: я. Пришлось как-то собирать денег, покупать ему барабаны, везти туда. Так и стал барабанщиком.

— Подождите, вы вправду в армии служили? От звонка до звонка?
Иван: — Ну я был в спецвойсках. Это называлось — отряд операций особого риска МЧС России.

— А как вы там оказались вообще?
Иван: — Я учился в МАРХИ два года, а потом…
Лиза: — Пошел искать себя. Нашел в армии.

— Первый раз вижу человека, который был в армии и сохранил душевное здоровье.
Иван: — Так а я с такой предпосылкой пришел. «Вы что! Каким я пришел — таким и выйду! Вы меня не измените!»
Яна: — Я недавно нашла пост человека, который с ним служил вместе. Он пишет — мол, мой однополчанин играет в группе, может, они скоро прославятся, так что я лучше сейчас про них напишу. В общем, был у нас такой Ваня, у него бабушка из Ирландии…
Лиза: — Да, надо еще сказать, что Ваня наш — жуткий враль.
Иван: — Я мифотворец! (Смеются.)

— Что касается мифов — ну я понял, что главное — это мелодия, но ведь у вас в песнях есть некая тематика сказочная, которая их вместе во многом и объединяет. Она откуда взялась? Тексты вы вообще исходя из чего сочиняете?
Иван: — Могу сказать так. У меня сейчас в плане вдохновения есть две вещи. Это братья Коэн — когда пересматриваю, все время хочется чего-нибудь сочинять. И повести Бориса Виана. Еще, кстати, мне все время нравятся фильмы и диски, которые все критики ругают. Мой самый любимый фильм на свете — это «Отель миллион долларов» Вима Вендерса, про который говорят, что он самый провальный в его карьере. А я его все время смотрел. После чего, собственно, решил стать режиссером и вылетел из МАРХИ. А у братьев Коэн мне очень нравится «После прочтения сжечь», который, кажется, тоже не очень хвалили. И помимо прочего — вот эта их концепция «много шума из ничего». У меня даже есть мечта сделать группу, которая играла бы так же агрессивно, как Rage Against The Machine, но пела бы тексты про Винни-Пуха. То есть ты поешь дико исступленно и эмоционально о том, что этого не стоит. И, наверное, сказочные сюжеты — это тоже откуда-то отсюда.
Яна: — Еще же Андерсен важен.
Иван: — Ну да, Андерсен тоже вдохновляет. Андерсен вообще великий мужик.
Лиза: — Может быть, сказки — это то, на чем все сходятся, потому что каждый был ребенком.
Иван: — У меня есть еще одна связанная с этим мысль. Может быть, это пафосно прозвучит, но — я с трудом себе представляю человека, у которого наша музыка вызвала бы страшное отторжение. Например, мы однажды попали на фестиваль «Ренессанс», где, вообще говоря, собираются металлисты и готы. Ну просто мои друзья устроили фестиваль, и мы туда почему-то затесались. Выходим на сцену. Они стоят, смотрят на нас. Я говорю — ребят, а вы знаете группу The White Stripes? Такой одинокий голос из задних рядов — «ыыы!». Начинаем играть — и тут открываются задние двери, а оттуда выбегают работницы ДК со своими детишками. И закончилось тем, что Яна прыгает по сцене, а с ней прыгают пять семилетних девочек. Ну и так далее. Мы попадаем на какой-нибудь хипповский фестиваль — нас там тоже принимают. Правда, про «Пустые холмы» — это миф, что это хипповский фестиваль. Есть какой-то такой штамп — почему-то люди, которые считают себя продвинутыми, презирают «Пустые холмы».

— Ну тамошние организаторы тоже много кого презирают.
Яна: — Кстати, да, есть какое-то снобство с обеих сторон. И мы это снобство сейчас чувствуем в отношении нашей группы. То есть мы приезжали на разные фестивали, выходили на сцену, играли. То есть на «Пустых холмах» мы не играли как раз, но на других — да. И теперь, когда мы начинаем играть в клубах, есть люди, которые нам предъявляют какие-то претензии. Но ведь понятно всем, что мы не живем ни в какой коммуне! Мы студенты, мы работаем и так далее.
Иван: — Я вообще считаю, что те ребята, которые бродят по дорогам, все такие независимые, и кричат о психоделической реальности — что это вот все херня. И на самом деле реальность — это люди, которые сидят в своем офисе, копят на гитару и по вечерам пытаются на ней что-то долбить.
Яна: — Ну ладно тебе! В общем, мне кажется так. Что есть, с одной стороны, люди, которые там. А с другой — есть те, у которых уже настолько рафинированное сознание, которые настолько привыкли к тому, что все готовое, что уже не могут никуда поехать, а могут только в теплом клубе слушать музыку. И я вот думаю, что наша публика — она ни та, ни другая. Не клубная, не фестивальная — а где-то посередине. И надеюсь, мы ее найдем. Но обидно, что многие попросту из-за того, что мы выступали на всяких самопальных фестивалях, причисляют нас к хиппи. А другие, с которыми мы раньше были в хороших отношениях, ненавидят за то, что мы играем в клубах.
Иван: — На самом деле, на всех этих фестивалях интересно общаться не с олдовыми хиппи — это очень неприятная публика. А как раз с теми, которые раз в год берут рюкзак, надевают цветастые штаны и едут. С теми, которые в это играют. Мне вообще кажется, что в музыке и в культуре очень часто самые интересные штуки делают люди, которые не являются частью какого-то движения, а в него играют.
Лиза: — И еще фестивали хороши вот чем. Там все сначала приезжают, улыбаются друг другу и так далее. Потом ночью идет дождь, с утра вылезаешь и с палатки — и видишь, что никто с тобой не здороваются, всем холодно и так далее. И вот когда люди воспринимают музыку в такой ситуации — это по-настоящему. Там это очень хорошо и сразу видно — настоящее или нет.

— Касаемо клубных выступлений — я вот помню, что, когда на вашем концерте был, вы «Алису в Зазеркалье» на экране показывали. Это тоже часть образа?
Иван: — Ну мне не очень близок подход: мол, мы музыканты, выйдем, сыграем и до свидания. Для меня визуальная составляющая. Слово «шоу» звучит плохо, но на самом деле это здорово — когда группа воплощает образ, какую-то сказку несет. А что касается советских мультиков. Понимаете, мой институт, как и многие художественные институты, — это такое сборище анимешников. То есть ты заходишь в аудиторию, там сидит бородатый мальчик, показывает тебе рисунок и говорит: привет, это Кона Масину. Мальчику 25 лет! А я смотрю советскую мультипликацию, и по сравнению с этим все аниме — полнейшая хрень. И Гарри Бардин — это только верхушка айсберга. «Алиса в Зазеркалье» — мой любимый мультик, такая высшая планка. И в связи с концертом в «Икре» я бросил клич в группе любителей советских психоделических мультиков: мол, мы такая-то группа, послушайте наши песни и скажите, какие мультики нам, по-вашему, подходят. Мне прислали 50 мультфильмов. Я сейчас сижу-режу — если все удастся, будет очень круто.
Лиза: — В общем, у Вани есть детская непосредственность и недетские мозги и возможности. Из-за этого все и получается.
Яна: — Лиза! Ну хватит! Лиза у нас просто психолог.
Лиза: — Кстати, про это тоже есть история. Я работаю с детьми-аутистами, лечу их с помощью лошадей. И когда я начала этим заниматься, Ваня еще жил дома, они еще не были с Янкой женаты. А я каждый ужин рассказывала про аутистов, показывала какие-то трюки, лазила по стулу. Видимо, Ваня наслушался — и я через какое-то время слышу из-за его двери: «у него аутизм». Это была одна из первых песен, про Себастьяна. Я еще тогда ему говорила: Ваня! Это не подходим по таким, таким и таким признакам! (Смеются.)

— А амбиции есть у вас? Чего бы хотелось добиться?
Иван: — Не знаю. Для меня судьба профессионального музыканта — отнюдь не самое заманчивое, что возможно; более того, такая судьба не часто бывает хорошей. Понятно, что в той же Америке можно играть, что угодно, и на тебя в Нью-Йорке будет 200 человек приходить. А у нас, если ты этим не живешь… Мне хотелось бы как-то умудриться жить так, чтобы выступать раз в месяц в клубе, ездить куда-то, куда приглашают. Не уходить в это совсем с головой, чтоб с ума не сойти, но и на дилетантском уровне не оставаться.
Лиза: — Просто профессиональные музыканты иногда в 45 лет говорят — я уже не хочу, но я ничего, кроме этого, не умею. Кинчев так говорил. Вот такого бы не хотелось бы.
Иван: — К тому же — нас же очень много. И это и плюс, и минус. С одной стороны, мы репетируем на хорошей базе, для кого-то это, может быть, дорого — а мы скидываемся по 100 рублей, и все. Но при этом — нам, скажем, звонят из Самары: приезжайте к нам играть. Мы отвечаем — с радостью! А вы знаете, что нас 13 человек? Ой, мы вам перезвоним. И не перезванивают.
Яна: — Да чего там — мы даже не думали, что дойдем до того, что будем в таких клубах играть! Про нас вот пишут: вот, мол, непрофессионалы, молодцы, конечно, что пытаются занять нишу, в которой никого больше нет, перспективы есть, но одного дерзновения недостаточно. Да, мы не профи. Но если мы не поедем в Монреаль, не будем в Праге собирать стадионы — то мы не расстроимся.
Иван: — Вообще, у меня есть одна большая мечта: я ужасно хочу познакомиться в интернете с разными иностранными музыкантами, ездить по шведским клубам и там со всеми ними выступать.
Яна: — Знаете, то, что Ваня говорил, это очень важно. Когда мы заходим на Last.Fm и набираем название, ну не знаю, Architecture In Helsinki — нам показывают кучу групп, которые играют ничуть не хуже, но их никто не знает. А мы можем слушать их в плеере целый день, потому что они прекрасны. И что касается нас — нас не интересуют какие-то топовые места. Но если мы встанем с этими группами в один ряд, если мы сможем с ними дружить, если мы как-то сможем в России что-то такое организовать, если мы сможем играть также хорошо и будем делать это здесь, где мы живем и где нам удобно это делать, то это прекрасно — и этого достаточно. Потому что это и есть — ну, инди. А дальше — ну прекрасно. Если мы станем, как Arcade Fire, — что ж, замечательно. Ну неужели мы от этого откажемся?
Иван: — Откажемся! Я не хочу быть, как Arcade Fire!

«Краснознаменная дивизия имени моей бабушки» играет на Среде Горбачева 20 января, в 21.00, в большом зале клуба «Икра»

Честно скажу: мне не кажется, что интервью со Stone Cold Boys получилось сверхудачным — видимо, по той же самой причине, которую я настойчиво озвучиваю в каждом посте про группу. Зато оно вроде бы получилось веселым. И еще — я едва ли не впервые в своей практике столкнулся с таким именно что групповым, что ли, сознанием: музыканты говорили абсолютно на равных правах, не перебивали друг друга, а дополняли, развивали и продолжали; чувствовалось, что они и правда понимают друг друга с полуслова. Не знаю, ощущается ли это в тексте, но получилось вот что.

действующие лица
(на фото — слева направо)
Станислав Петухов, басист
Евгений Звягинцев, вокалист
Иван Хворостухин, гитарист
Павел Макаров, барабанщик
Дмитрий Папкович, «менеджер» (на фотографии отсутствует)

— Я буду вопросы задавать с точки зрения такого профана — во многом потому что таковым и являюсь. Ну вот, допустим — что такое стоунер-рок вообще?
Павел: Я бы для начала сказал, что у нас неклассический стоунер.
Женя: Но если в общем, грубо говоря — это рок-музыка 60-х и 70-х, на блюзовой основе, переигранная на современный лад и в пониженном строе. В определенной степени все это идет от Black Sabbath — но осовременено с учетом 90-х, и особенно — гранжа.
Павел: Ну да. Блюз-рок, хард-рок, просто замедленный — и на определенные темы. Психоделические там, дорожные…
Иван: Считается же, что стоунер Kyuss придумали в 92-м, да?
Стас: Просто им клеймо такое поставили, что они — стоунер-рок. На самом-то деле, отцы — Black Sabbath.
Женя: Но идеал стоунера в каком-то смысле — это именно Kyuss. У них есть несколько прямо классических песен. Ну и, в общем, добавить-то больше нечего. Тут еще такая вещь, что стоунер сейчас пытаются увидеть вообще во всем, в любом тупом хард-роке. Это, кажется, второе по популярности в Москве слово после слова… «Пиво», да?
Павел: «Путин»!
Стас: «Эмо»! Короче, смысл в том, что такая музыка в принципе может понравиться тем, кто любит музыку 70-х и раннюю сцену 90-х — гранж там и еще что-то.
Дмитрий: Кажется, Обозный из Rolling Stone хорошо сказал, что стоунер — это больше даже мироощущение, чем музыка.
Павел: А мне вот один олдовый тип в Питере говорил так. Я, мол, все компоненты стоунера люблю. Классический рок — люблю. Блюз — люблю. Хардкор — а Clutch начинали как хардкор-панк группа — тоже люблю. Но вот стоунер послушал — никак не прет, говорит. То есть, видимо, классический стоунер — это все-таки на определенные мозги музыка. Поэтому мы классический стоунер и не играем.

— Так а что ж вы тогда играете?
Стас: Хард-рок, южный стиль. (Смеются.)
Павел: Рок мы играем!
Иван: Да — рок-музыку. Ну у нас же, на самом деле, много всего намешано — блюзовые какие-то элементы, хардкоровые, джазовые…
Женя: Джазовые? По-моему, джаза у нас нет вообще.
Стас: Здрасьте! Есть у нас соло джазовые.
Павел: Два рисунка на весь альбом — это уже джазовые вкрапления, да? (Смеются.)

— Ну допустим. А как вы вообще к такому звуку пришли? От чего-то более тяжелого?
Стас: Нет, почему? Раньше мы ничего тяжелого не играли. На самом деле, когда мы собрались в таком составе, мы уже позиционировали себя как группа, которая играет околостоунеровую музыку. А пришли — все разными путями. Я играл тяжелый блюз. Ваниш слушал стоунер и захотел играть. Женя этим еще давно увлекся, когда в Америке жил.
Павел: А я просто знал, что такое стоунер. А у них не было барабанщика, поэтому они подумали, что я, может быть, подойду.

— Я правильно понимаю, что стоунер — это не только и не столько звук, сколько целая культура? Стиль там и все такое прочее.
Павел: Я бы сказал, что этого стиля больше придерживается аудитория, а не сами музыканты. Понятно, что есть много таких, которые слушают стоунер наряду с чем-то еще — ну и просто слушают. А есть те, кто именно в этой культуре. Их немного здесь, но они есть. И они уже следуют всему этому кодексу: клетчатые рубашки, женщины американских дальнобойщиков, курение гашиша и марихуаны, пожирание вискаря… Ну и так далее.
Женя: Я могу перечислить какие-то ключевые стоунеровые вещи. Охота, двухствольное ружье, виски, оленьи рога на стене, бильярд, блэк-джек.
Дмитрий: Все развлечения здорового мужчины традиционной сексуальной ориентации. Ничего особенного, короче.
Иван: Еще чтобы какой-нибудь фильм чумовой.
Стас: Из 70-х, со стрельбой. Или вестерн какой-нибудь. «Поезд на Юму», скажем.
Иван: Я, на самом деле, думал над этим вопросом — соответствуем ли мы какой-то культуре. И понял, что нет. Потому что для всех, кто в этой группе играет, такое звучание просто-напросто помогает находить общие темы. Своего рода общий язык. Если бы мы вдруг захотели стать рок-н-ролльной командой — вряд ли бы у нас вышло.
Павел: Ну да, мы пытались сделать кавер на The Sonics, у нас хуево получилось.

— Так а все-таки существует эта вся культура в Москве?
Стас: Таких людей немного, но они есть.
Павел: Еще к нам много приходит людей, которые слушают что-нибудь связанное с серединой 90-х — с гранжем, с альтернативным роком, с хардкором…
Дмитрий: Мне кажется, сейчас уже даже такой тренд начинает потихоньку возникать в Москве — в смысле 90-е.
Иван: Ну да, восьмидесятые уже снова не в моде, так что теперь будут 90-е. А потом двухтысячные.
Стас: Не, двухтысячные не надо. Мне кажется, всех достал уже тот рок, который был в 2000-ных…
Павел: Который не рок, на самом деле. В том смысле, что у меня, скажем, гордость за себя возникает, что мы рок-группа в типичном понимании этого слова.
Женя: Честный рок.
Иван: Без челок.

— То есть не модники, что ли?
Павел: Да дело не в моде. Все же в детстве слушали Motorhead там, Iron Maiden и так далее. И вот смотришь на них — ну, это рок-группа. А смотришь на тех, кто играет в 2000-ных, и понимаешь, что это нифига не рок-группа. Хотя бы банально по отношениям между собой — или по отношению к публике. А мы — рок-группа. И это хорошо. Потому что сейчас этого не хватает.
Иван: Дай я скажу! Просто когда мужики натягивают обтягивающие лосины, отращивают себе челку, красят ее в блондинистый цвет и поют, я не знаю, о любовных отношениях — ну это полное дерьмо. Гореть в аду им! (Все смеются.)
Павел: У него культовая фраза: «Я Иван, я против».

— Когда вы про отношение к публике говорите, вы что имеете в виду?
Павел: Меня очень вымораживало поведение групп 2000-ных, so-called «инди»: они себя позиционировали как таких эгоистичных интеллектуалов и к публике относились… Ну никак не относились. А когда смотришь на тех же хард-рокеров — они выходят, жмут руки поклонникам, кланяются, говорят «спасибо», пишут благодарности на альбоме. Это, мне кажется, как-то более правильно.

— Я-то думал, вы такие отдельные люди, варитесь в собственном соку, а вы, оказывается, в курсе тенденций более-менее.
Павел: Ну да, я инди-рок играл, и все это не закончилось ничем.
Женя: Но мы собирались, разумеется, не с точки зрения отношения к моде — типа кто против. На самом деле, когда мы собирались, даже найти гитариста, который понимает такую музыку, было не просто проблематично — это было практически невозможно. То, что Ваниш нашелся, это не то что удача, это, я бы сказал, судьба. До него было несколько человек — вроде и играют, и гаммы знают, и какие-то математические риффы умеют делать, но это было вообще не то.
Стас: Блюзового чувства не было.
Павел: Внутреннего ниггера.

— Ну хорошо, а какая-то вообще индустрия вокруг стоунера в Москве существует? Где вы концерты играете, например?
Павел: Если честно, мы даже не… У нас есть директор, который всем этим занимается.
Дмитрий: Не называйте меня директором! Я менеджер.
Иван: Не, менеджер — говняное слово. Я против. Давай просто — отец. (Все смеются.)
Дмитрий: Я просто люблю эту музыку, пришел однажды к чувакам на репетицию, послушал — ну и решил, что надо это продвигать. Мы завели сайт stonerrock.ru — точнее, он уже был, но там стояло болото и ничего не обновлялось до этого. Начал там заниматься какими-то новостями… Но на самом деле я все это затеял, чтобы вот эти вот четыре человека молодых стали звездами.

— И все-таки — существует какое-то коммьюнити, которое вы могли бы своим назвать?
Павел: Да, конечно. Есть групп пять-шесть в обойме. Мне лично очень нравятся Evil Cosmonaut.
Все вместе: Они нам всем нравятся.
Павел: Они играют более классический стоунер, но именно это настроение очень хорошо подают.
Женя: Ну и в плане музыки они нам ближе, чем кто-нибудь другой, потому что у них иронии много.
Павел: Есть еще Cactus Jumper, первые наши стоунер-рокеры. Есть Brand Band, есть The Re-Stoned.
Женя: The Re-Stoned — они постарше и для аудитории повзрослее, для той, которая в первую очередь ценит профессионализм.
Стас: А «Космонавты» и мы — в большей степени про рок-угар. Про такое расхлябанное отношение: давайте бухнем — и давайте сыграем.

— Вы так все хором объясняете — у вас вообще есть кто-нибудь главный? Как, скажем, сочинение песен происходит?
Дмитрий: Я могу сказать, как происходит творческая работа. Они ни один рифф, по-моему, никогда на трезвую голову не сыграли. Когда демо писали — это был просто трэш, да и на альбоме ни одна нота, по-моему, не была записана в трезвом виде.
Стас: Подожди — вопрос все-таки был про то, как сочинение происходит. В основном — как импровизация. Кто-то приносит один рифф, или барабанный бит, или еще что-то, начинает играть, кто-то подыгрывает, ну и так далее. У нас нет такого, что кто-то приходит с готовой от начала до конца песней.
Павел: Тут еще надо сказать, как Женя слова сочиняет. Мне очень нравится его подход — в том плане, что он старается больше внимания уделить не столько тексту, сколько тому, чтобы слова звучали в контексте музыки. То есть мы играем, он уходит в соседнюю комнату, слушает издалека, потом раз — выходит и поет.
Иван: Он последний раз прям при мне на ходу песню сочинил. Я играю рифф, он начинает петь какие-то слова. Я спрашиваю — ты, что ли, заготовил текст заранее? Оказывается — просто сразу сочинил.
Женя: На самом деле, это очень сильно зависит от того, какую музыку вы даете. Как только парни начинают рубить, какие-то слова сразу напрашиваются сами собой. Для меня это вообще один из основных критериев оценки музыки — когда она мне нравится, мне автоматически хочется подпеть.
Павел: Да, если мы играем что-то и Женя не подпевает, — значит, это дерьмо.

— А тексты на английском — потому что стоунер-рок другим не бывает? То есть о русском вообще речь не шла?
Стас: Ну рок — это на английском музыка, естественно. Мысль о том, что рок-музыка может быть на русском языке, у меня лично в голове не укладывается.
Иван: У меня всегда было ощущение, что русский рок, за исключением парочки групп, — это больше поэзия, положенная на музыку.
Стас: Я вообще не считаю ее роком.
Павел: Мне кажется, все русские вещи, которые действительно хорошо получаются, — это не традиционная музыка. «Аукцыон» — авангардисты. Tequilajazzz — более традиционные, но все-таки тоже куда-то туда. Там, «…И друг мой грузовик», еще кто-то.
Дмитрий: А если такую музыку, как у SCB, играть с русским вокалом, получится просто тяжелый русский рок.
Женя: Да у меня и не получится, на самом деле. Я очень плохо сочиняю по-русски. То есть даже не то что плохо, типа рифмы не получается подбирать — получается. Просто не выходит избежать каких-то клише, которые я еще в школе подцепил, когда мы, грубо говоря, наших поэтов изучали. А по-английски получается очень свободно, даже не задумываешься — рука пишет и пишет, а потом перечитываешь: о, хорошенькая получилась штука. А когда ты сидишь и вымучиваешь одно слово — это уже не песня.
Дмитрий: Вообще у нас странная реакция публики на английский язык в текстах. Эти же самые люди, они же не стремаются слушать какие-то коллективы западные. Но при этом они знают, что группа из Москвы, и сразу возникает вопрос — почему не на русском? По-моему, это странно.
Женя: Еще есть такой барьер: многие слушают англоязычную музыку американского происхождения и судят по ней. Мы совсем недавно прочитали пост в группе вКонтакте, типа: «произношение отдает рязанщиной». Я, на самом деле, очень долго смеялся. Потому что, во-первых, я всегда гордился своим произношением, а во-вторых, изначально, когда начал петь с SCB, я решил, что делать американские окончания в словах и прочее — это не очень почетно, и стремился как можно дальше от этого уйти. Смотрел целенаправленно фильмы, где говорят ирландцы, англичане, слушал, как они произносят окончания. Я стараюсь петь на чистом английском. На английском, на котором говорят в фильме «Властелин колец». Или даже в книге. Я очень люблю старомодные выражения английские.
Дмитрий: На самом деле, Женя специально жил в месяц в Рязани, чтобы окончания потренировать (все смеются).

— А о чем песни? Я слушал альбом, но, признаться, в тексты не вник.
Павел: Ну, серьезных посылов из серия «религия» там, «социум» — этого всего нет.
Женя: Либо какая-то ситуация, либо настроение, либо коротенькая история, персонаж…
Павел: Вот есть песня про парня, который был влюблен платонически в мумию Хатшепсут египетскую. И решил ее спиздить, разбинтовать дома и, в общем…
Женя: В припеве, если переводить на русский, что-то вроде: «я хочу тебя размотать и поцеловать, несмотря на то что твоя кожа сухая, как дерево, и твердая, как кирпич». И он ее называет не Хатшепсут, потому что у него плохо с памятью, а Hot Sheep Soup — горячий овечий суп. Вот такая вот песня.
Павел: В общем, все равно про телок обычно получается.
Женя: Ну… В принципе, если все вот эти убрать завуалированности, то будут общепринятые в хорошей рок-группе темы — женщины, бухло и так далее.

— Мне показалось, что у тебя вокал чем-то на Паттона похож. Не знаю, тембром, что ли…
Женя: Может быть, по издевательским интонациям. Этому я очень хочу у него научиться. Вообще, я очень много самой разной музыки слушаю, там, не знаю, Spiritualized, The Dead Weather, Алишия Киз, музыка к восьмибитным играм… Но если брать любимых музыкнатов — это Хомм, Паттон и, как единая группа, Led Zeppelin. Это три святилища для меня такие.

— А остальные что слушают?
Иван: Я слушаю хип-хоп и драм-н-бэйс. Много. Обычно — всякие американские радиостанции в интернете, которые какой-нибудь один стиль крутят. Плюс на меня очень сильно хардкор повлиял, группы, которые смешивали живое звучание с речитативом. Hed PE, Audioweb. Особенно те, у которых на вокале были чернокожие. Я вообще люблю черную музыку.
Стас: Я последние годы очень много слушаю джаза и блюза — в основном из конца 60-х и начала 70-х. Ну то есть совсем такие хардкоровые блюзы, когда один негр сидит с гитарой и играет.
Павел: Я слушаю панк-хардкор. 60-е, поп тогдашний, психодел. Всякие психоделические штуки из 90-х — Flaming Lips, Mercury Rev. Сейчас вашингтонский хардкор прет, потому что погода хуевая. Ну и еще — джаз, я подсел на боп и хард-боп в последнее время.

— Альбом ваш — это набор песен, или все-таки какая-то единая вещь с концепцией и прочим?
Женя: Набор песен. Концепция у нас была одна: мы хотели зафиксировать какой-то определенный исторический момент для себя как для группы. Точку хотели поставить. На момент записи у нас уже были какие-то новые песни, но мы их целенаправленно не делали — взяли для себя какой-то рубеж, какую-то границу, чтобы песни можно было называть для нас уже классикой.

— А название что означает?
Женя: «Just A Fish» — это песня, которая будет на втором альбоме, но мы решили сделать ее названием для первого. Песня про то, как последняя в своем вымирающем виде рыба говорит: «Вот когда я сдохну, я стану знаменитой, потому что я последняя. За мной будут гоняться, меня будут ловить, меня будут в учебниках печатать». И одновременно Дима нам озвучил, что рыба в журналистике — это… Что за понятие?
Дмитрий: Ну рыба.
Женя: Шаблон, то есть — ну вот то, с чего мы начинаем, грубо говоря. Ну и мы не сидели, не заморачивались — мол, нужно посыл внести в название альбома…
Павел: Я заморачивался. Но придумал такое глобальное эпохальное говно, что не буду даже говорить. Я просто много построка слушал раньше. Но больше я этого не делаю. У меня просто перестал вставать, когда я слишком много построка стал слушать, и я завязал с этим. Я пробовал ебаться под God Is An Astronaut, думал, что это романтика какая-то, но у меня не получилось (общий смех).

— А как получилось, что пластинку вашу Вова Терех издает? Я бы вот так не предположил, что вы как-то близки идеологически или по-человечески.
Павел: Да мы с ним и знакомы раньше не были. Он просто пришел на какой-то из первых концертов, ну и сказал, что это рок-н-ролльный угар. А он, значит, поклонник рок-н-ролльного угара.
Женя: Я первый раз «Ривущие струны» услышал, когда мы с ними вместе на дне рождения Вовы играли. То есть до этого я их слышал на разогреве у Игги Попа, но не запомнил — запомнил только, что чувак очень много «хуй» орал в микрофон, и мне это дико понравилось. Ну и да, я думаю, что у нас есть с ними одна общая черта — действительно, и мы, и они любим угар.
Иван: А я как-то раз у Вовы дома всю посуду ему перемыл грязную.

— Что дальше? Выпустите вы альбом — и? Все-таки вы в довольно специфической нише находитесь и так далее.
Женя: Я частенько об этом думаю, но, честно говоря, конкретного бизнес-плана нет ни у меня, ни у кого из нас, я думаю. Но тут начинать надо с того, что мы все жутко повернуты на музыке. И даже если нас вдруг бы что-то очень сильно остановило и огорчило, и все бы решили забросить это дело, я гарантирую — прошел бы месяц-два, и мы бы опять собрались. А потом… Не знаю, я считаю нас очень перспективной командой. И если не попрет здесь, то…
Дмитрий: Уедете в Австралию. Там овцы, кстати. Hot Sheep Soup.
Женя: Ну не в Австралию. У меня есть друзья в Штатах, и знакомые в Европе, и, я думаю, нанося точечные визиты, можно было бы вырваться за границу.
Павел: Я не вижу ничего нереального в том, чтобы попробовать прорваться — потом уже, когда мы наберемся сил здесь. Меня, на самом деле, всегда огорчало, что все, что получалось у молодых московских англоязычных групп, — это пара публикаций в журналах, пара концертов в хороших клубах, альбом — и все. Что их потом останавливало? Не знаю, может быть, кто-то вырастал, уходил в работу, в учебу, в семью, или просто они исписывались… Я бы хотел этот поганый барьер преодолеть. И дело даже не в стремлении за границу, а в том, что хотелось бы делать хорошую музыку, хотелось бы, чтобы ее слушали, о ней писали, ну и так далее.
Женя: У нас еще не очень развита такая культура, чтобы просто на выходные пойти послушать какую-то хорошую группу — если она не приезжая, если она не на обложках журналах. В той же Европе или Америке эти сообщества людей, которые определенную музыку слушают, они всю неделю торчат по клубам. На одних ходят, на других…
Павел: Либо являются завсегдатаями одного конкретного клуба, где играют такую музыку. Мне кажется, это даже более важно, чем коммьюнити. У меня всегда по этому поводу болела душа — я завидовал вашингтонским хардкорщикам 90-х, у которых была глобальная тусовка и которые знали, что всегда услышишь то, что хочешь услышать.
Женя: Плюс, допустим, в том же Балтиморе есть такое радио HFS, которое делает все возможное, чтобы найти перспективные молодые группы — чтобы они были первыми, кто их поставит в эфир и так далее. И у них есть свой огромный фестиваль трехдневный.
Стас: А на наши фестивали эти все, «Крылья», «Нашествие», туда же, кажется, вообще не берут российские группы, которые на английском поют, да? Хотя та публика, которая туда ходит, она и по-русски-то с трудом умеет разговаривать…
Женя: Меня касательно публики еще вот что поразило. Мы с Пашей месяц назад были на концерте Rekevin. «Гоголь» был полный. Но слушали Rekevin только те люди, которые столпились у сцены. Остальные четыреста человек стояли к сцене спиной и разговаривали. Я так и не понял, зачем они туда вообще пришли.

Презентация первого альбома Stone Cold Boys «Just A Fish» — 16 декабря в большом зале клуба Ikra, в 21.00, в рамках Среды Горбачева.