Группа «Обе две» высаживается в Москве уже завтра: приготовьтесь, будет громко. Накануне концерта на Среде мы созвонились с вокалисткой ансамбля Катей Павловой для традиционного разговора по поводу. Разговор, чего уж там, получился довольно сумбурный — но, с другой стороны, это тоже объяснимо, исходя из самих песен «Обе две»: они настолько просты, понятны и открыты, что не требуют особых комментариев и обоснований, разве что нескольких фактических уточнений. Которые и предлагаются вашему вниманию: Катя Павлова — о минимализме, «Нашем радио», любви к The Invisible и Кати Чеховой, сексе, Пастернаке и прочем.

— Откуда взялись «Обе две»? Я так понимаю, что это сначала родственный дуэт был?
— Ну да, начинали мы с сестрой. Мы тогда играли в театре вместе и что-то начали сочинять — по 30 песен в месяц писали каждая; представляешь, что это были за песни? (Смеется.) Даже сейчас можно в сети случайно наткнуться на что-то под названием «Обе две», записанное на домашний микрофон под гитару, — но я делаю вид, что не имею к этому отношения. Мне тогда 20 было, то есть уже не подростковый возраст совсем, но вообще было логично, что что-то такое началось. У меня даже папа с мамой познакомились, когда в группе вместе играли. Потом, правда, родили двух дочерей, уже музыкой некогда было заниматься — приходится теперь за родителей наверстывать. (Смеется.) Ну и я всегда слушала очень много музыки. Другой вопрос — какой. Потому что тогда все слушали «Наше радио» — ну и я слушала. А вот потом Таня ушла в театр, потом появился Артем (Клименко, басист и саундпродюсер группы. — Прим. ред.) — и мы начали делать совсем другие вещи, больше похожие на то, что происходит сейчас.

— А что изменилось?
— У нас почему с Артемом стало так хорошо получаться? Он мне привез очень много музыки. Тогда же как было — ни журнала «Афиша», ни интернета толком не было, да и у меня в окружении было мало людей, которые всерьез чем-то таким интересовались. А потом появился Артем и начал мне показывать — Radiohead, Moloko; весь бритпоп мне показал, весь постпанк. И мне все понравилось! Произошло это года четыре назад, и я считаю, что группа существует, на самом деле, последние года три — а все, что было до, это ничто.

— То есть ассоциации с «Нашим радио» — они все-таки оправданы?
— Ну вообще, если честно, я сама считаю, что «Наше радио» — это то, от чего я всегда хотела уйти и, как мне кажется, ушла. Не знаю, может, это самообман, конечно. Но мне все-таки кажется, что оно мало имеет отношения к тому, что происходит в данный момент. И слава богу.

Continue reading: Никто не знает про секс

Миша Родионов, 19-летний создатель, лидер и единоличный автор музыки группы The Retuses, — о бабушкиной деревне под Клином, группе Beirut, песнях на одну минуту, трубе и мандолине, первом и втором альбоме и о жизни в России.

Когда мне было 14, я часто гостил у бабушки — в Решетниково, под Клином. А туда еще приезжал Кирилл Назаров, с которым я раньше играл. Он на гитаре брынькал, и я тоже в это все начал влезать. Мама мне наняла преподавателя — мужчину одного. Мужчина был хороший: грамотный, с образованием, интеллигентный; но что-то мне это все быстро наскучило, потому что учил он по испанской школе — брусочек под левую ногу ставить, ногти на правой руке отращивать. Я к этому остыл, но что-то во мне екнуло, и я решил заняться этим сам. Мама купила гитару, я научился элементарным аккордам — правда, тогда были страшные проблемы с барэ. А потом… Я тогда катался на доске года три уже. И как-то мне наскучило. И в один день я продал доску — и на эти деньги умудрился у какого-то парня взять олдовый Fender 80-го года.

Начали мы что-то с Кириллом играть. Я был на ритм-гитаре, три-четыре аккорда давал; помню, мы делали каверы на «I Believe I Can Fly» Р Келли. Играли-играли, а потом думаем — чего бы уже и свое не начать делать? А мне на 13 лет папа подарил фотоаппарат, цифровую мыльницу, и там была такая функция: можно было аудиозапись длиной в минуту сделать. Ну мы начали что-то придумывать, записывались в сарае — ну как в сарае: внизу сарай, а наверху летний домик, довольно уютно было, мы еще доски наши старые развесили. Записали шесть песен по минуте, Кирилл играл соляки, я аккорды — и решили сделать типа мини-альбом. Вылили на Last.FM (а я его еще тогда завел, подумал — ну раз я там музыку себе нахожу, может, и другие тоже) — и так все и началось.

«On the Ball» (одна из песен с EP «For a Minute»)

Кирилл, правда, быстро отвалился — он готовился к поступлению, серьезно занимался химией, реактивы добывал. Совсем редко стал приезжать к бабушке — а одному мне там делать было совсем нечего. В итоге в конце 2007-го я начал что-то пробовать сам. Сначала на совсем низком уровне — какие-то зацикливания с дикими паузами, все спустя рукава. А потом начало что-то получаться, и я подумал — а зачем мне с кем-то играть, если я могу сам? Мне было 16, я рано приходил после школы и записывался по шесть часов. И песни выходили очень легко — у меня вообще никогда не было и нет такого, чтобы я сидел над музыкой и думал. Я сажусь, еще даже не зная, какие аккорды буду играть. Включил, все настроил — и дальше уже в процессе что-то начинает происходить. И вот так в 16 лет я на микрофон в ноутбуке записал альбом «Echo». Ну то есть как — альбом? Это скорее черновики такие. Я его сводил две недели максимум, все очень быстро сделал.

«Flood» (песня с альбома «Echo», также вошедшая на сборник «No Oil. No Stress. No Noise»)

Я делаю такую музыку, какую хотел бы сам слушать. Какой мне не хватает. Мне всегда нравился звук старых пластинок — я на бабушкином проигрывателе их крутил. Потом наткнулся на Вертинского и им проникся. А потом, в 2008-м, мы снова встретились с Кириллом, и он показал мне Beirut. А я тогда слушал жесткий однообразный английский инди-рок с гитарой на клине — Good Shoes и все такое прочее. И мне нравилось, да, но чего-то не хватала, хотелось масштаба. И вот Кирилл мне поставил песню «Prenzlauerberg»… Я до сих пор помню, в каком был восторге: черт возьми, это же ровно то, что я хотел всегда слушать! Я вообще сначала подумал, что это группа годов 40-х — там же звук очень странно сделан.

Я начал постепенно осваивать инструменты. У меня у мамы музыкальное образование по классу баяна, и у нас дома стоит баян старый — мама чуть-чуть мне показала бассы, я разобрался с гаммой и начал как-то приспосабливать. Потом встал вопрос, на чем учиться играть — на скрипке или на трубе. Скрипка — потому что я слушал Arcade Fire и Оуэна Пэллетта. А труба — из-за балканщины. Со скрипкой как-то не вышло, да и времени не было, надо было к экзаменам готовиться. Решил попробовать на трубе. Пошел в музыкальную школу, на платное отделение, там был такой усатый мужчина, его еще на Первый канал часто приглашают — он мне поставил дыхание, показал аппликатуру, мне страшно понравилось. Даже однажды приснился сон, что я стою почему-то на лестнице и играю на трубе мелодию красивую. И я стал продолжать уже сам. Выходил на балкон, чтобы дома не мешать, дудел там — потом, правда, у соседей родился ребенок, и они начали у родителей спрашивать: что там у вас такое, какой-то кот немытый, что ли? Еще на синтезаторе учился, кое-как разобрался, но с пианино у меня в целом толком не складывается. Я же еще в 16 лет палец сломал — до сих пор ходит туда-сюда, то есть я могу на всем играть, но медленные мелодии, без жестких арпеджио.

Я вообще как-то к самообразованию тяготею — боюсь, когда меня кто-то учит. Профессионалы же сразу начинают показывать сольфеджио и прочую нудятину. А я этого боюсь, я пишу музыку на слух, никогда не записываю никакие ноты. Что в голове в процессе записи возникает — то и пытаюсь как-то передать.

Инструменты постепенно осваивал. Раз поехал к бабушке опять в деревню, а ей нашли классную работу — сторожить недостроенную больницу по соседству за 30 тысяч в месяц, чтобы окна не разбили. Я договорился с бабушкой, что вместо нее поработаю немного, и на эти деньги купил мандолину. А потом укулеле. А потом барабаны стащил у друзей. А еще мне учительница, которая знала, что я музыку пишу, подарила старый аккордеон годов 40-х.

У меня родители не очень музыкальные. Мама слушает чисто классику, а ничего другого просто не воспринимает. Она однажды выдала такое: я, говорит, думаю, что человек, который музыку пишет, как минимум должен закончить консерваторию. Ну и, естественно, она относится к этому всему, как дилетанству. Наверное, это и можно назвать дилетантством — хотя второй альбом я два года писал и отношусь к нему куда серьезнее. А отцу все равно более-менее, что я делаю. Единственное что он кричит, что у меня места нет в комнате — все инструментами заставлено.

Я слушал этот инди-рок — Arctic Monkeys, Good Shoes, Maccabees, но писать такое не решался. Мне кажется, в России это смешно — оно там уже началось и должно оставаться. Хотя я тоже, конечно, нерусскую музыку сочиняю — но что-то пытаюсь внести свое. Мне вообще кажется, что инди-рок скоро погорит. Вон сейчас и OK Go, и Maccabees с духовыми записываются, и даже в мейнстриме: последние два «Евровидения» выигрывали те, у кого были нетрадиционные инструменты.

Для меня главное все-таки мелодичность. Музыка же — это… Ну не знаю. Она должна эмоцию в тебе какую-то вызывать, трогать как-то. Я вообще всегда слушал немножко другое, чем мои друзья, — но при этом им искренне нравилось то, что я показывал, и это мне стимул какой-то дало. Что слушал? Ну, давно когда-то — ска-панк. Потом еще The Dresden Dolls очень любил, The Tiger Lillies, мне нравилась такая атмосфера цирка, балагана. А сейчас я Варламова очень люблю, такой советский джазовый музыкант, знаешь? Кстати, он похоронен на одном кладбище с моими родственниками по дедовской линии, и на могилке у него написано — «Уходит вечер».

«A Bully Can Really Love» (из EP «The Evening Glow»)

Что касается Beirut… Кто-то правильно написал, что Зак Кондон, по сути, с помощью своего таланта воздвиг памятник балканской музыке. И это уже чего-то стоит. Хотя мне, конечно, обидно немножко было, когда в комментариях на «Афише» начали писать, что все с Beirut содрано. Потому что альбом, он другой, чем «Ласточка», более минорный. Ну и вообще — это же просто влияние. Я ничего не крал. Также про Beirut можно сказать, что они спиздили музыку у Бобана Марковича. Понятно, что есть у меня какая-то часть от Beirut, какая-то — от Джеффа Мэнгама. Но это нормально, это у всех так. Это просто дело времени, мне кажется — когда как-то уже сядешь, обоснуешься, начнется свое, новое, более интересное.

Мне хотелось петь как-то неразборчиво — чтобы каждый, кто слушает, рисовал какие-то свои картинки. Текст важен — но только для меня. Почему английский? Ну он более мелодичный. В русском много шипящих, свистящих, которые в микрофоне звучат не очень-то. Русский более лиричный. Вот «Labiau» — ты понял, что я там пою? Я ее месяц писал, такой жесткий пьяный оркестр, там 70 дорожек монотреков. А стихи такие, под Серебряный век закос. Я же просто много читал всего — Вертинского лирику, Есенина, Апухтина, который перевод «Разбитой вазы делал», в школе на конкурсы всякие поэтические гонял. Ну и вот… (Читает.) Видишь, небо сегодня в огне, это зарево, пламя небес. Снова песня припомнилась мне, что нам пел под окном кипарис. Отзвенят эти ясные дни и покроют нас всех пеленой. Я пою эту песню тебе, я пою эту песню с тобой. Как цветы мои сохнут, так сохнет июль, так становится серым мой день. У меня есть 15 причин, чтобы выйти в окно, но, пожалуй, я выберу две. Вот. Не скажу, что это хорошие стихи, но когда звучит хор, когда понятны только отдельные слова, когда хочется переслушать — мне кажется, это здорово.

Когда я уже почти дописал всю «Балтику», мы с Мишей, с которым играем вместе, поехали на поезде в Калининград. До того я там был 10 лет назад, в пансионате в городе Светлогорск, и по мотивам своих воспоминаний и сочинял альбом. Ну и подумал, что надо перед выходом съездить посмотреть, про что я писал. Мы очень жестко веселились, кутили, и вот однажды часа в четыре утра выходим из «Якитории», передо мной идет какая-то девочка незнакомая, оборачивается, смотрит на меня, улыбается и говорит: «Ты Миша». А в Калининграде странные люди, там много наркотиков, всего можно ожидать — я не знал, может, она мне пощечину даст, например. А она продолжает: «Мне очень нравится твоя музыка, я постоянно ее слушаю». И вот тогда я реально офигел и понял, что, наверное, не только моим друзьям это нужно.

Наш самый первый концерт был в таком месте, «Просто бар», было много групп, лайн-ап был очень странный — хардкор, электроника, фолк, что только не. И там было-то человек 30, в основном музыканты и их друзья. И вот мы выходим на сцену, а перед ней стоят ребята лет 30-35-ти, они тоже потом играли. И смотрят на нас так: ну что это такое, какие-то дети (Кириллу, с которым мы тоже играем, тогда 16 было, по-моему), гитара маленькая, что за ерунда?! Но когда мы отыграли уже, неплохо отыграли для первого концерта, они уже по-другому смотрели. Было приятно.

Из московских групп меня как-то ничего никогда не вставляло. Но в октябре мы поехали в Питер — и вот каждая группа, которая с нами играла там, мне понравилась. Кроме московских. Даже Падла понравился. Галя Чикис понравилась — она даже хотела что-то записать с нами. Очень я проникся музыкой Мити Гольцмана и его Do Re Mi Orchestra — мне всегда хотелось такого небольшого оркестрика, чтобы все частоты были заполнены. Еще там был парень, The One Man Band from the Hell Called Russia, ну это прямо как такой русский Скотт Данбар, который путешествует по Европе, стоит на перекрестках, присобачив педаль к чемодану, и играет на аккордеоне Майкла Джексона. В общем, после Питера я понял, что движуха в русской музыке все-таки есть.

Я не люблю загадывать и не особо суечусь — что будет, то будет. Но сейчас я музыкой в основном и занимаюсь, даже учиться почти бросил. А поступил я на французский. У меня родственники во Франции живут — я подумал, что было бы круто к ним перебраться, хотя бы на время. Полтора года назад я вообще хотел уехать. Здесь делать нечего, здесь все тебя пинают. Это понимаешь, только когда сталкиваешься с произволом — вот как у нас сейчас в Зеленограде хотят гаражи строить, несмотря на протесты жителей домов, и чтобы все купили места по 350 тысяч рублей. И я не думаю, что что-то может изменить. Я смотрю и вижу, что в Европе, в Америке другая среда, куда больше возможностей. Я не разбираюсь в политике, но даже я вижу, что какая-то ерунда происходит, дурдом. У меня папа милиционер, так он рассказывал, что у них все там смеются над этой полицией. Бред. Я не удивлюсь, если дальше Медведев флаг поменять захочет. Смотришь на все это и кажется, что люди, которые нами руководят, какие-то дилетанты, которым лишь бы денег срубить.

The Retuses представляют альбом «Waltz Baltika!» в China-Town-Cafe 10 марта в 21.00 — в рамках Среды Горбачева

встреча вКонтакте | концерт в Facebook | концерт на LookAtMe | концерт на Last.FM

Слово предоставляется лидеру группы «Сансара» Александру Гагарину. В прямом смысле предоставляется — в результате нашего разговора я осознал, что разумнее всего будет опустить свои вопросы и опубликовать то, что получилось, монологом о жизни, музыке, Екатеринбурге, семейственности, группе «Лемондэй» и прочих важных для «Сансары» вещах. Самое прекрасное — что монолог этот получился очень спокойным, осознанным и уверенным в себе; что «Сансара», как выясняется, никогда не чувствовала себя забытой и ненужной; что концерт на Среде, как из него следует, будет самым необычным выступлением группы более-менее за последний год. Впрочем, к чему пересказывать. Как и было сказано, слово предоставляется Александру Гагарину.

Вот вчера был совершенно замечательный концерт в Челябинске: ровно такой, после которого на следующий день все ноет, голос посажен — но есть ощущение, что что-то важное достигнуто. На последней песне я начал вытаскивать народ из зала на сцену, все танцевали, была дикая эйфория — не знаю, выглядело это как у каких-нибудь проповедников-протестантов из «Братьев Блюз». И я сказал зрителям: все, что вы сейчас видели, — это и была группа «Сансара». И, в принципе, это так и есть — почти как группировка «Ленинград», только, естественно, с другим внутренним миром и с другой подачей; но в целом — оно самое, такая экзистенциальная структура. Не группа — а сообщество, которое может записывать альбомы, устраивать концерты, делать еще что-то, даже не имеющее отношения к музыке. Мне именно такого всегда хотелось.

В начале 90-x я впервые столкнулся с понятием «русский рок». И был всерьез шокирован. Потому что до этого я музыкой не интересовался вообще — ну, отучился совсем в детстве один год в музыкальной школе, а потом перешел в художественную и рисовал много; я до сих пор музыку воспринимаю во многом как живопись — с красками, палитрой, различными техниками исполнения. Тогда вокруг был мир, в котором музыка была неким фоном. Ну то есть были школьные дискотеки, я в чем-то там разбирался, но они существовали как некая данность, приложение к милым историям с девочками. И вдруг что-то происходит. И ты, условно говоря, маменькин сынок, знакомишься с, условно говоря, неформалами, сталкиваешься с какой-то субкультурой. Которая причем уже на излете. И тебя выхватывают из твоего привычного мира. И дают послушать «Русский альбом» БГ — и ты слышишь абсолютно другой мелодический строй. И Настю, которая поет странно. И «Гражданскую оборону» — а они же грязные!.. Для меня это была натуральная внутренняя революция. Потом уже параллельно пошли Queen, The Doors, Radiohead. Чуть позже Боуи и Joy Division.

Continue reading: Полет Гагарина

Вот все нижеозвученные вопросы относительно прог-рока, его нынешней жизни, а также жизни в нем я и задал Константину Бенюмову (слева) и Льву Ганкину (справа), организаторам и создателям ансамбля Uphill Work, что уже послезавтра представит свой второй альбом на Среде. И они ответили — честно и занимательно. Вашему вниманию предлагается.

— Все говорят — прог-рок, прог-рок. Вы-то сами что думаете — насколько корректно называть вашу музыку прог-роком?
Ганкин: Я считаю, что да, корректно. То есть да, действительно, я, как многие знают, люблю прог-рок, и естественно, коль скоро я его люблю, я его в какой-то мере пытаюсь играть. Но не так, как это делают мои современники в подавляющем большинстве. Поскольку состояние нынешнего прог-рок (оставим в стороне то, что он уже давно никуда не прогрессирует) мне представляется довольно безрадостным. Он живет в каком-то своем гетто, существует для 50 человек — а на самом деле, в этой музыке вполне есть потенциал для того, чтобы ее слушали не 50 человек… а 60 (смеется). Я, конечно, не готов сказать, что сейчас придет группа Uphill Work и все это изменит, но тем не менее — в мою задачу отчасти входит повернуть лицом к этой музыке людей, которые к ней располагались задницей.
Бенюмов: Забавно, что я, в отличие от Левы, особой любовью к прог-року никогда не был знаменит. Я вообще гитарист скорее блюз-роковый — я понимаю, что это звучит кисло, но без особого стеснения готов это признать. И мне кажется, что если б я играл в блюз-роковой группе, это было бы чудовищно. А с прог-роком это становится интереснее и для группы, и для меня.
Ганкин: На самом деле, в излишней любви к прог-року сложно заподозрить всех участников группы — кроме меня и, может быть, отчасти барабанщика. У нас у всех разный бэкграунд — басист, например, раньше участвовал в трэш-металлических коллективах, а для души играет какие-то латинки и джазовые стандарты. Единственная ситуация, при которой мы все вчетвером могли бы объединиться, — это ситуация как раз той музыки, которую мы условно определяем, как прог-рок. В которой есть достаточная свобода выразительных средств, чтоб и отсюда немножко налить, и оттуда налить, и так далее.

— Любопытно при этом, что при всей этой свободе прог-рок почти не востребован. В последние 10 лет так или иначе заново становились модными почти все стили поп-музыки — а никакого большого ревайвла прог-рока так и не произошло. Почему?
Ганкин: Ну, на самом деле, ревайвл был и есть — просто такого масштаба, что это не достигает, условно говоря, хипстерской прессы и всего подобного. С другой стороны — ну вот есть группа Muse, которая значительным образом этой музыкой вдохновляется и которая вне гетто. Есть группа The Mars Volta. Нет такого ревайвла, когда люди пытаются сделать действительно то же самое, — то есть прог-рок живет в современной музыке такой полужизнью. И живет он такой полужизнью, если все-таки принять содержащийся в вопросе тезис, потому что он этим доволен. Я участвую в многочисленных форумах в интернете, посвященных прог-року, даже пользуюсь там каким-то авторитетом, — и я понимаю, что эти люди во многом и живут на этом вот отрицании мейнстримовой культуры, на элитарности, которая давно уже мнимая, на обиде. Она их очень во многом питает, вот эта обида на весь мир: мол, то, что вы слышите по радио, говно, а то, что мы, избранный круг, ценим — это прекрасно. И они не хотят, чтобы было иначе.
Бенюмов: Но зато они и не лезут на YouTube комментировать видео Леди Гаги в том духе, что это говно, слушайте прог.
Ганкин: А они и не знают, кто такая Леди Гага. Они с трудом ее от Бритни Спирс отличат. Им это неинтересно, и они этим довольны — в том числе сами музыканты. Вот мы ездили на «Пустые холмы», там наряду с нами играла одна группа, не будем называть имен, — такую музыку мудреную и сложную в производстве, на стыке импровизации, мат-рока и чего-то еще. Вскоре после этого я в ЖЖ натолкнулся обсуждение прог-блока на «Холмах», где люди писали: ну, мол, Uphill Work вроде неплохие, песенки милые, но что потом вышло — это полный трэш. А потом туда приходит участник группы и пишет — да вы послушайте Айвза! Вы послушайте Мессиана! О чем мне с вами вообще говорить? Внимание, вопрос: а) нужно ли слушать Мессиана; б) на хера он туда пришел? И вот так устроено общение между прог-роком и какой-то средой остальной.

Continue reading: Прог все видит

Странное дело (впрочем, с этими все странно): притом что «Солнцецветы» со всеми своими бесчисленными проектами существуют на свете уже больше 15 лет, их сроду не спрашивали о том, как, зачем и почему они это делают (во всяком случае, мне ни одного разговора на эту тему найти не удалось). Так что нижеследующее интервью с Антоном Кривулей (он же — Стереочувак), соотцом, сооснователем и соидеологом «Солнцецветов», а также худруком ансамблей «Мох» и «Бэтманы большой Украины», которые и сыграют на ближайшей Среде, — это, можно сказать, премьера. В этой связи я постарался расспросить его обо всем; в этой связи получилось, по-моему, жутко интересно — но длинно: вешаю в выходные, чтобы нашлось время прочитать (мне кажется, оно того стоит).

И еще две ремарки. Первая — как я и говорил, с «Солнцецветами» все странно; вот и интервью Кривуля предпочел давать по почте, в нескольких раундах переписки — наверное, при чтении имеет смысл это иметь в виду. Вторая — вот буквально только что на сайте LookAtMe состоялась полноценная премьера альбома группы «Мох» «Миллиард желтых птиц», с которым Кривуля и едет в Москву. Альбом, по-моему, очень любопытный; более развернутое мнение последует — а пока, пожалуйста: вот саундтрек, под который можно нижеследующее читать.

— Как начинались «Солнцецветы»? Как складывалась их «биография»?
— В начале 90-х до Минска дошла волна панк-рока, и мы были целиком в этой пене, со всеми делами. Только мы принадлежали не к той породе панков, которые блюют в подьездах, а к той, представители которой учатся в художественных заведениях и носят (тогда носили, по крайней мере) вельветовые пиджаки. Тогда в Минске было три крутых панк-группы: «Зеленые мозги» (отменный хардкор в духе Bad Brains), «Король пчел» (там пел тот же самый Сергей Пукст) и мы. Мы все ошивались около художественного училища, которое было эпицентром дикости: там считалось нормальным ходить летом на занятия в пальто с оторванными рукавами и демонстративно, при дамах играть в игру «поймай ртом мой плевок».

— Вы тоже там учились?
— Лично я учился на архитектурном факультете политехнического института. Но все мои друзья учились в училище, и я все свободное время проводил там. Там учились Пукст и Терехов, который теперь колбасит клипы Ляпису Трубецкому. Там было много хороших девушек и проходили дичайшие дискотеки — быстрые танцы танцевали под Dead Kennedys, медленные под The Residents. Около училища на деревянной сцене проходили первые в городе панк-концерты.

— И с чего начиналась группа?
— Мы сначала назывались «Цветы» — про группу Намина не знали, а когда узнали, то приклеили «Солнце». Вообще, наше название было издевательским жестом, музыку мы играли очень жесткую и грязную и тщательно изображали из себя «плохих парней». Успешно выступали в Минске, очень часто концерты заканчивались скандалами с отключением электричества, пару раз даже приходилось быстро убегать.

Continue reading: Куда Кривуля вывезет

Это надо было видеть — как посреди «Кофе-хауза» огромный бородатый Мирослав Немиров бил в бубен, рылся в записях и к явному удивлению всех посетителей заведения громко читал матерные стихи про Путина. Это надо было слышать — просто потому что немировские интонации очень плохо передаются на письме. Тем не менее, как-то передаются — и это, на мой взгляд, одно из лучших интервью, которые получались в рамках «Среды». Даже если вы не собираетесь на концерт — почитайте; не исключено, получите некоторое удовольствие. Участники группы «Аррок через океан» — о зарождении сибирского панка, идейном противостоянии с Егором Летовым, найскоре, группе Cheese People как источнике вдохновения, песнях протеста и о многом другом.

действующие лица:
Мирослав Немиров — тексты, голос
Игорь Плотников — музыка
Гузель Немирова — импрессарио
Аркадий Кузнецов («Инструкция по выживанию», «Гражданская оборона», «Великие октябри» и пр.) — гитарист концертного состава «аЧо»

— Зачем вам, людям взрослым и вроде как вполне состоявшимся, вообще понадобился «Аррок через океан»?
Плотников: В 2006-м году я стал сочинять песни, играть на гитаре и их записывать. А наш тюменский товарищ Шапа (Юрий Шаповалов — Прим. ред.) меня всячески поддерживал — и Немирова к этому делу тоже всячески подталкивал. Немиров же у нас известный деятель панк-рока. Но Немирову мои песни не нравились. Он говорил — пафосная херня!
Немиров: Мне вокалы не нравились! Песни-то хорошие — мне не нравилось, как ты пел!
Плотников: И тогда он решил петь сам. Осенью 2008-го я переехал в Голландию, и Немиров предложил записаться.
Немиров: Ну да, ты продолжал долбить — да что, да почему, да давайте участвовать… А тут мне Гельман подарил микрофон — точнее, мы убедили Гельмана, что в галерею, где мы проводили литературные вечера, надо купить микрофон. Я Плотникову говорю — ну хочешь, напою? «Напой!» Я и напел для смеха: правды нет, Россию продали, один труд остался. Плотников на следующий же день сделал из этого панк-рок. Ну и понеслось.
«Правды нет»

— А до этого у вас, получается, был долгий перерыв в музицировании?
Плотников: Ну как — перерыв? Да я и не был никогда музыкантом. Все эти «инструкционные» дела — я там колбасился, участвовал в общем процессе. Музыкальное участие было таким — две песни только, которые мы с Шапой сделали: «Жалкая ложь», которая вошла в «Инструкцию по обороне», и «Генералы и майоры». А так — я ходил по городу с саксофоном и во фраке, мне сигналила машина Скорой помощи, а одна девочка, которая сзади шла, сказала: «Мама, мама, смотри, Онегин идет!». А у Онегина — щетина трехдневная.
Немиров: «Инструкция по выживанию» — это же был большой конгломерат: музыканты, художники, фотографы и просто сочувствующие.
Плотников: Это была движуха, которую Немиров совместно с единомышленниками запалил. Но музыкантом я никогда не был. И он не был. Правда, в середине 90-х хотел драм-н-басс играть и всех к этому склонял.
Немиров: В 93-м! Я слушал по радио «Станция» джангл, бегал и кричал — вот она, правда жизни открылась! Нужно это самое! Ну на меня смотрели и пальцем у виска крутили.
Плотников: А «Аррок через океан» начинался как проект таких песен протеста. Поэтому — «Правды нет, Россию продали», ну из старого советского анекдота.
Немиров: Пародий на песни протеста!
Плотников: Но поначалу это все был панк-рок. А потом чисто техническая сторона поменялась — я купил макбук, и в нем делать музыку и открывать какие-то новые возможности стало легче. И оно все перетекло в то русло, которое сейчас.
Немиров: Да и панк-рок — совершенно давно мертвая музыка.
«Инструкция по обороне» «Любовь — это жалкая ложь»

Continue reading: Мирослава дума

Как мы уже говорили, про группу Ritmika практически ничего не известно — и хотя их музыка, в общем-то, и не требует биографии, все равно узнать, что за люди ее делают и что они при этом имеют в виду. Как мы уже, опять же, говорили, живет группа Ritmika в Ростове-на-Дону — и после нескольких раундов общения по телефону по техническим вопросам, мне стало ясно, что говорить с Петром Каплиным и Константином Хорчевым надо все-таки очно, лицом к лицу; а через трубку, скорее всего, ничего не получится. Поэтому «Среда Горбачева» обратилась за помощью к Максиму Поливанову — участнику групп Motorama и «Утро», фотографу (прекрасные портреты Ritmika, которые мы здесь вешаем, сняты именно им), а также по совместительству журналисту. По нашей просьбе он с Петром и Константином поговорил. И, как мне кажется, очень даже удачно — во всяком случае про людей из нижеследующего разговора и правда становится многое понятно. В хорошем смысле.

— Откуда вы появились, чем занимались раньше?
Петр Каплин (на фотографии — справа): Я участвовал в проекте Figura с музыкантом и общественным деятелем Олегом Гапоновым — с этого началась моя творческая деятельность. Играли мы электронную музыку, в 2002-м даже съездили в Москву, в клуб «Моррисвиль». Потом все затихло, и в 2004-м у одного из наших общих приятелей мы познакомились с Костей.
Константин Хорчев: А я до того играл в группе Ozon Friendly, который существовал в Ростове десять лет назад. Это был ортодоксальный пост-панк. За пределы города мы с концертами не выезжали.
Каплин: Ritmika как таковая появилась уже в 2006 году, в марте. До того у нас был проект Nyk Antares, где мы также играли совместно: я — на клавишах, Костя — вокал, гитара. Но были и другие люди, которые участвовали в нескольких группах сразу, совмещать все было сложно, сначала отделился один, потом другой — ну и в итоге нас осталось двое.

— Со скольки лет вы вообще занимаетесь музыкой?
Хорчев: Я с шестнадцати лет.
Каплин: Я услышал Kraftwerk у одного из товарищей лет в десять и мечтал иметь «Ионику», какой-то музыкальный инструмент, чтобы крутить ручки, что-то делать. И только в армии мне удалось начать играть — я участвовал в армейском ансамбле.

— А где вы раздобыли в то время Kraftwerk?
Каплин: В свое время в Ростове была сходка у местного магазина «Мелодия», где продавали пластинки. Отец моего друга как раз занимался этими дисками, и я через него много информации получил. В случае с Kraftwerk — это был винил «Komputerwelt», который просвечивался на свету, уникальное издание. Когда я услышал одноименную песню, я понял, что что-то со мной происходит.

Continue reading: Отлично, Константин

Про что интересно, про то и говорили; что ожидалось, то и получилось: люди из группы «Космокот» действительно хорошо понимают, что делают и чего хотят; на моментальную славу не претендуют — но план, как добиться своего, кажется, имеют. О планах, стратегиях и ориентирах — а также о том, откуда что берется, в том числе в городе Магнитогорске, — я и побеседовал с Руфиной Ханнановой, вокалисткой «Космокота», и Артемом Пугачом, барабанщиком группы. Ну и одно необходимое дополнение: на вопрос о происхождении названия группы музыканты отвечать отказались наотрез.

— В вашем случае этот вопрос особенно правомерен: расскажите, откуда вы взялись.
Артем Пугач: Я года три назад приехал из Магнитогорска в Москву с другой группой — она называлась «Бен Ганн», мы играли такой, ну, рок, социальный панк. Собственно, они-то до сих пор играют, я просто не слежу уже. А на тот момент мы подписали контракт с CD-Land, записали альбом, сняли клип, нам сделали какие-то концерты. А потом CD-Land располовинился, мы остались с «Навигатором», а музыка некоммерческая совсем, ну и… Да и потом, у меня ровно в тот момент начали довольно сильно взгляды на музыку меняться. И я вспомнил про Руфину — мы вместе в Магнитогорске поступали в консерваторию: она отучилась, а я три раза пытался, но так и не поступил. Ну и мы начали играть, очень условно представляя, что будет получаться. Да и до сих пор условно представляем.
Руфина Ханнанова: Мы просто переписывались с Артемом, и он начал присылать мне музыку — вот, мол, в каком направлении он бы хотел создать группу. А у меня прямо идентичные намерения были, да и вкусы. Moloko присылал, еще что-то…
Артем: Мне на тот момент еще очень нравились Metric и The Ting Tings. Мы, кстати, поначалу думали вообще вдвоем играть, как The Ting Tings, но как-то не осилили. Вообще, было несколько вариантов — еще мы смотрели в сторону Мартины Топли-Берд, думали какие-то необычные тембры искать — вместо барабанов на коробках играть, не знаю. Но в итоге получается нечто более легкое для восприятия. Но нам все равно нравится.

Continue reading: Космо как предчувствие

Вопрос «кто все эти люди?» в случае «Ночных грузчиков», пожалуй, особенно актуален — в том смысле, что неизбежно возникает интерес, насколько участники ансамбля, который так яростно и пылко отправляет к позорному столбу современное общество и человечество вообще, соответствуют образу, который следует из этих песен. Следует, видимо, примерно некий угрюмый маргинал, закрывшийся от реальности наушниками и капюшоном, глядящий на всех исподлобья, таящий ненависть, погруженный в себя, очень редко улыбающийся. К сожалению или счастью (по мне так второе), Евгений Алехин и Михаил Енотов этому образу не соответствует вовсе. Это веселые и опрятные молодые люди — которые, тем не менее, понимают, что говорят, и готовы ответить за свои слова. Соответственно, я с них за эти слова и спросил. Кажется, это первое полноценное интервью «Ночных грузчиков» вообще — поэтому спросил по максимуму.

— Давайте сначала разберемся с историей и географией — потому что в интернете очень разрозненная информация в этом смысле.
Евгений Алехин (на фотографии слева): Я из Кемерова, он из Казани. «Ночные грузчики» начались в общаге ВГИКа на улице Бориса Галушкина. Мы со Стасом жили в одной комнате, у меня были какие-то тексты, я начал резать какие-то сэмплы…
Михаил Енотов (он же Станислав Михайлов, справа): Неправда! Сначала у нас был жестокий запой (смеется). И однажды мы вытащили на крыльцо общаги гитару с синтезатором, сбросили с 11 этажа удлиннитель, присоединили это все, саксофон даже был. И Женя под музыку читал свои стихи И саксофон даже был. Женя читал свои стихи, написанные еще до «Грузчиков», и вот так все и началось.
Алехин: А «Макулатура» возникла, когда я еще жил в Кемерове. Сперанский был моим одногруппником, и мы что-то вместе писали. И когда уже начались «Грузчики», я ему предложил сделать еще альбом — тем более мы тогда оба жили в Питере, он там учился в аспирантуре, а я просто жил, на стройке работал.
Енотов: Я тоже работал. Два дня (смеется).
Алехин: Что касается концертов, то мы до этого года один раз выступили в Казани, но это совершенно ужасно было. Люди, сидевшие в кафе, кричали: «Включите нормальную музыку!»
Енотов: Ну да, московских клубов мы как-то стремались, нас тут никто не знал — а в Казани договорились через знакомых выступить в нормальном клубе, он называется «Маяковский. Желтая кофта». То есть у нас сначала спросили райдер, все как надо — а потом поставили на будний день, да еще и на 14-е февраля. И вот мы на праздник святого Валентина радовали зрителей своими песнями о любви (смеется).
Алехин: Собственно, и живой состав «Макулатуры» тоже в Казани подобрался. Брат Стаса, он басист, и он сказал, когда мы со Сперанским туда приехали играть вдвоем —вот, мол, я тут пил с трубачом и скрипачкой, они у нас выступят. Ну и мы решили, что будем весь альбом так делать. А потом попробовали еще и с барабанами, а потом Стас еще свои партии на гитаре додумал.

— А откуда у вас вообще изначально взялся именно хип-хоп? То есть других вариантов не было?
Алехин: Так ведь это проще всего. Можно писать о чем угодно и сколько угодно — и петь не надо. Я еще все хочу скримо попробовать делать, но что-то у меня все не получается тексты такие писать — там ведь покроче нужно писать и кричать уметь. Я иногда перехожу на скримо, но получается ужасно — мы это называем «быдловойс» (смеется).
Енотов: Мы хотели отталкиваться от поэзии, от текстов — и резали под них, что попало. Сначала у нас вообще была идея спекулировать чисто на попсовых сэмплах — из группы «Ничья», из «Гостей из будущего». То есть попсу смешивать с жесткими битами. Собственно, первый альбом потому и называется «Танцуй и думай» — мы собирались делать танцевальную музыку, но с осмысленными текстами.

Continue reading: Всех объединяет ненависть

Как я уже говорил, состоят в «4 позициях Бруно» ребята, с одной стороны, простые, а с другой — сложные. Сложность заключается в том, что, например, попытка изготовить традиционный плейлист дня аккаунта Сред на LookAtMe натолкнулось на решительное идейное нежелание музыкантов заниматься подобными вещами; равно как и попытка попросить их рассказать об истории некоторых сэмплов в их творчестве. Впрочем, в этом чувствуется осмысленная позиция — а это всегда здорово. Простота же заключается в том, что и попытки задать некоторые важные вопросы относительно музыки «4 позиций» и «Птицу емъ» кончаются не совсем удачно — по крайней мере, на мой личный взгляд интервьюера. Впрочем, и в этом есть свой резон — может быть, музыку «4пБ» вообще не стоит обосновывать словами. Как бы там ни было, вот результат нашего странного телефонного разговора с двумя третями «Позиций» и полным составом «Птицу емъ», то есть с Александром Ситниковым и Николаем Бабаком (крайний слева и крайний справа соответственно). Правда, как может заметить читатель, отвечает тут только один человек — просто потому, что реплик Николая по телефону совсем не было слышно. Что ж, наверное, в этом тоже что-то есть.

— Как возникли «4 позиции Бруно»? Как людям вообще приходит в голову начать заниматься подобной музыкой?
— Да не знаю даже. Мы с Антоном просто учились вместе и еще в школе всякие штуки пытались делать. У нас был детский синтезатор Casio и кассетник с функцией «караоке», то есть там так было: на одну кассету записываешь партию, потом в другую деку вставляешь вторую кассету, и она начинает записывать то, что играет первая, и то, что в микрофоне. Потом эту кассету достаешь, снова в первую, и можешь еще одну записать снова через микрофон. И так далее. Мы еще увидели, как из кассеты делать луп — в передаче с Тимуром Кизяковым, в «Очумелых ручках», тренажер для попугая это там называлось. Пленку в кольцо клеишь в кассете и записываешься всякое. Короче, просто развлекались, да и все. Что слушали? Голди, Ронни Сайза, драм-н-басс. Рэп тоже, Cypress Hill там и так далее. Чуть попозже разный индастриал и дарк-эмбиент стали слушать: Lustmord, Coil, Maeror Tri, всякое такое.

Continue reading: Детокс