Миша Родионов, 19-летний создатель, лидер и единоличный автор музыки группы The Retuses, — о бабушкиной деревне под Клином, группе Beirut, песнях на одну минуту, трубе и мандолине, первом и втором альбоме и о жизни в России.
Когда мне было 14, я часто гостил у бабушки — в Решетниково, под Клином. А туда еще приезжал Кирилл Назаров, с которым я раньше играл. Он на гитаре брынькал, и я тоже в это все начал влезать. Мама мне наняла преподавателя — мужчину одного. Мужчина был хороший: грамотный, с образованием, интеллигентный; но что-то мне это все быстро наскучило, потому что учил он по испанской школе — брусочек под левую ногу ставить, ногти на правой руке отращивать. Я к этому остыл, но что-то во мне екнуло, и я решил заняться этим сам. Мама купила гитару, я научился элементарным аккордам — правда, тогда были страшные проблемы с барэ. А потом… Я тогда катался на доске года три уже. И как-то мне наскучило. И в один день я продал доску — и на эти деньги умудрился у какого-то парня взять олдовый Fender 80-го года.
Начали мы что-то с Кириллом играть. Я был на ритм-гитаре, три-четыре аккорда давал; помню, мы делали каверы на «I Believe I Can Fly» Р Келли. Играли-играли, а потом думаем — чего бы уже и свое не начать делать? А мне на 13 лет папа подарил фотоаппарат, цифровую мыльницу, и там была такая функция: можно было аудиозапись длиной в минуту сделать. Ну мы начали что-то придумывать, записывались в сарае — ну как в сарае: внизу сарай, а наверху летний домик, довольно уютно было, мы еще доски наши старые развесили. Записали шесть песен по минуте, Кирилл играл соляки, я аккорды — и решили сделать типа мини-альбом. Вылили на Last.FM (а я его еще тогда завел, подумал — ну раз я там музыку себе нахожу, может, и другие тоже) — и так все и началось.
«On the Ball» (одна из песен с EP «For a Minute»)
Кирилл, правда, быстро отвалился — он готовился к поступлению, серьезно занимался химией, реактивы добывал. Совсем редко стал приезжать к бабушке — а одному мне там делать было совсем нечего. В итоге в конце 2007-го я начал что-то пробовать сам. Сначала на совсем низком уровне — какие-то зацикливания с дикими паузами, все спустя рукава. А потом начало что-то получаться, и я подумал — а зачем мне с кем-то играть, если я могу сам? Мне было 16, я рано приходил после школы и записывался по шесть часов. И песни выходили очень легко — у меня вообще никогда не было и нет такого, чтобы я сидел над музыкой и думал. Я сажусь, еще даже не зная, какие аккорды буду играть. Включил, все настроил — и дальше уже в процессе что-то начинает происходить. И вот так в 16 лет я на микрофон в ноутбуке записал альбом «Echo». Ну то есть как — альбом? Это скорее черновики такие. Я его сводил две недели максимум, все очень быстро сделал.
«Flood» (песня с альбома «Echo», также вошедшая на сборник «No Oil. No Stress. No Noise»)
Я делаю такую музыку, какую хотел бы сам слушать. Какой мне не хватает. Мне всегда нравился звук старых пластинок — я на бабушкином проигрывателе их крутил. Потом наткнулся на Вертинского и им проникся. А потом, в 2008-м, мы снова встретились с Кириллом, и он показал мне Beirut. А я тогда слушал жесткий однообразный английский инди-рок с гитарой на клине — Good Shoes и все такое прочее. И мне нравилось, да, но чего-то не хватала, хотелось масштаба. И вот Кирилл мне поставил песню «Prenzlauerberg»… Я до сих пор помню, в каком был восторге: черт возьми, это же ровно то, что я хотел всегда слушать! Я вообще сначала подумал, что это группа годов 40-х — там же звук очень странно сделан.
Я начал постепенно осваивать инструменты. У меня у мамы музыкальное образование по классу баяна, и у нас дома стоит баян старый — мама чуть-чуть мне показала бассы, я разобрался с гаммой и начал как-то приспосабливать. Потом встал вопрос, на чем учиться играть — на скрипке или на трубе. Скрипка — потому что я слушал Arcade Fire и Оуэна Пэллетта. А труба — из-за балканщины. Со скрипкой как-то не вышло, да и времени не было, надо было к экзаменам готовиться. Решил попробовать на трубе. Пошел в музыкальную школу, на платное отделение, там был такой усатый мужчина, его еще на Первый канал часто приглашают — он мне поставил дыхание, показал аппликатуру, мне страшно понравилось. Даже однажды приснился сон, что я стою почему-то на лестнице и играю на трубе мелодию красивую. И я стал продолжать уже сам. Выходил на балкон, чтобы дома не мешать, дудел там — потом, правда, у соседей родился ребенок, и они начали у родителей спрашивать: что там у вас такое, какой-то кот немытый, что ли? Еще на синтезаторе учился, кое-как разобрался, но с пианино у меня в целом толком не складывается. Я же еще в 16 лет палец сломал — до сих пор ходит туда-сюда, то есть я могу на всем играть, но медленные мелодии, без жестких арпеджио.
Я вообще как-то к самообразованию тяготею — боюсь, когда меня кто-то учит. Профессионалы же сразу начинают показывать сольфеджио и прочую нудятину. А я этого боюсь, я пишу музыку на слух, никогда не записываю никакие ноты. Что в голове в процессе записи возникает — то и пытаюсь как-то передать.
Инструменты постепенно осваивал. Раз поехал к бабушке опять в деревню, а ей нашли классную работу — сторожить недостроенную больницу по соседству за 30 тысяч в месяц, чтобы окна не разбили. Я договорился с бабушкой, что вместо нее поработаю немного, и на эти деньги купил мандолину. А потом укулеле. А потом барабаны стащил у друзей. А еще мне учительница, которая знала, что я музыку пишу, подарила старый аккордеон годов 40-х.
У меня родители не очень музыкальные. Мама слушает чисто классику, а ничего другого просто не воспринимает. Она однажды выдала такое: я, говорит, думаю, что человек, который музыку пишет, как минимум должен закончить консерваторию. Ну и, естественно, она относится к этому всему, как дилетанству. Наверное, это и можно назвать дилетантством — хотя второй альбом я два года писал и отношусь к нему куда серьезнее. А отцу все равно более-менее, что я делаю. Единственное что он кричит, что у меня места нет в комнате — все инструментами заставлено.
Я слушал этот инди-рок — Arctic Monkeys, Good Shoes, Maccabees, но писать такое не решался. Мне кажется, в России это смешно — оно там уже началось и должно оставаться. Хотя я тоже, конечно, нерусскую музыку сочиняю — но что-то пытаюсь внести свое. Мне вообще кажется, что инди-рок скоро погорит. Вон сейчас и OK Go, и Maccabees с духовыми записываются, и даже в мейнстриме: последние два «Евровидения» выигрывали те, у кого были нетрадиционные инструменты.
Для меня главное все-таки мелодичность. Музыка же — это… Ну не знаю. Она должна эмоцию в тебе какую-то вызывать, трогать как-то. Я вообще всегда слушал немножко другое, чем мои друзья, — но при этом им искренне нравилось то, что я показывал, и это мне стимул какой-то дало. Что слушал? Ну, давно когда-то — ска-панк. Потом еще The Dresden Dolls очень любил, The Tiger Lillies, мне нравилась такая атмосфера цирка, балагана. А сейчас я Варламова очень люблю, такой советский джазовый музыкант, знаешь? Кстати, он похоронен на одном кладбище с моими родственниками по дедовской линии, и на могилке у него написано — «Уходит вечер».
«A Bully Can Really Love» (из EP «The Evening Glow»)
Что касается Beirut… Кто-то правильно написал, что Зак Кондон, по сути, с помощью своего таланта воздвиг памятник балканской музыке. И это уже чего-то стоит. Хотя мне, конечно, обидно немножко было, когда в комментариях на «Афише» начали писать, что все с Beirut содрано. Потому что альбом, он другой, чем «Ласточка», более минорный. Ну и вообще — это же просто влияние. Я ничего не крал. Также про Beirut можно сказать, что они спиздили музыку у Бобана Марковича. Понятно, что есть у меня какая-то часть от Beirut, какая-то — от Джеффа Мэнгама. Но это нормально, это у всех так. Это просто дело времени, мне кажется — когда как-то уже сядешь, обоснуешься, начнется свое, новое, более интересное.
Мне хотелось петь как-то неразборчиво — чтобы каждый, кто слушает, рисовал какие-то свои картинки. Текст важен — но только для меня. Почему английский? Ну он более мелодичный. В русском много шипящих, свистящих, которые в микрофоне звучат не очень-то. Русский более лиричный. Вот «Labiau» — ты понял, что я там пою? Я ее месяц писал, такой жесткий пьяный оркестр, там 70 дорожек монотреков. А стихи такие, под Серебряный век закос. Я же просто много читал всего — Вертинского лирику, Есенина, Апухтина, который перевод «Разбитой вазы делал», в школе на конкурсы всякие поэтические гонял. Ну и вот… (Читает.) Видишь, небо сегодня в огне, это зарево, пламя небес. Снова песня припомнилась мне, что нам пел под окном кипарис. Отзвенят эти ясные дни и покроют нас всех пеленой. Я пою эту песню тебе, я пою эту песню с тобой. Как цветы мои сохнут, так сохнет июль, так становится серым мой день. У меня есть 15 причин, чтобы выйти в окно, но, пожалуй, я выберу две. Вот. Не скажу, что это хорошие стихи, но когда звучит хор, когда понятны только отдельные слова, когда хочется переслушать — мне кажется, это здорово.
Когда я уже почти дописал всю «Балтику», мы с Мишей, с которым играем вместе, поехали на поезде в Калининград. До того я там был 10 лет назад, в пансионате в городе Светлогорск, и по мотивам своих воспоминаний и сочинял альбом. Ну и подумал, что надо перед выходом съездить посмотреть, про что я писал. Мы очень жестко веселились, кутили, и вот однажды часа в четыре утра выходим из «Якитории», передо мной идет какая-то девочка незнакомая, оборачивается, смотрит на меня, улыбается и говорит: «Ты Миша». А в Калининграде странные люди, там много наркотиков, всего можно ожидать — я не знал, может, она мне пощечину даст, например. А она продолжает: «Мне очень нравится твоя музыка, я постоянно ее слушаю». И вот тогда я реально офигел и понял, что, наверное, не только моим друзьям это нужно.
Наш самый первый концерт был в таком месте, «Просто бар», было много групп, лайн-ап был очень странный — хардкор, электроника, фолк, что только не. И там было-то человек 30, в основном музыканты и их друзья. И вот мы выходим на сцену, а перед ней стоят ребята лет 30-35-ти, они тоже потом играли. И смотрят на нас так: ну что это такое, какие-то дети (Кириллу, с которым мы тоже играем, тогда 16 было, по-моему), гитара маленькая, что за ерунда?! Но когда мы отыграли уже, неплохо отыграли для первого концерта, они уже по-другому смотрели. Было приятно.
Из московских групп меня как-то ничего никогда не вставляло. Но в октябре мы поехали в Питер — и вот каждая группа, которая с нами играла там, мне понравилась. Кроме московских. Даже Падла понравился. Галя Чикис понравилась — она даже хотела что-то записать с нами. Очень я проникся музыкой Мити Гольцмана и его Do Re Mi Orchestra — мне всегда хотелось такого небольшого оркестрика, чтобы все частоты были заполнены. Еще там был парень, The One Man Band from the Hell Called Russia, ну это прямо как такой русский Скотт Данбар, который путешествует по Европе, стоит на перекрестках, присобачив педаль к чемодану, и играет на аккордеоне Майкла Джексона. В общем, после Питера я понял, что движуха в русской музыке все-таки есть.
Я не люблю загадывать и не особо суечусь — что будет, то будет. Но сейчас я музыкой в основном и занимаюсь, даже учиться почти бросил. А поступил я на французский. У меня родственники во Франции живут — я подумал, что было бы круто к ним перебраться, хотя бы на время. Полтора года назад я вообще хотел уехать. Здесь делать нечего, здесь все тебя пинают. Это понимаешь, только когда сталкиваешься с произволом — вот как у нас сейчас в Зеленограде хотят гаражи строить, несмотря на протесты жителей домов, и чтобы все купили места по 350 тысяч рублей. И я не думаю, что что-то может изменить. Я смотрю и вижу, что в Европе, в Америке другая среда, куда больше возможностей. Я не разбираюсь в политике, но даже я вижу, что какая-то ерунда происходит, дурдом. У меня папа милиционер, так он рассказывал, что у них все там смеются над этой полицией. Бред. Я не удивлюсь, если дальше Медведев флаг поменять захочет. Смотришь на все это и кажется, что люди, которые нами руководят, какие-то дилетанты, которым лишь бы денег срубить.
The Retuses представляют альбом «Waltz Baltika!» в China-Town-Cafe 10 марта в 21.00 — в рамках Среды Горбачева
встреча вКонтакте | концерт в Facebook | концерт на LookAtMe | концерт на Last.FM
